— Разбойники, видать. А, может, и господа развлекаются, разве ж поймешь?
Баронесса ударила его хлыстиком по плечу.
— Думай, что говоришь, болван!
Старик уткнулся носом в землю, и я отвернулась.
— Разбойники вчера ночевать изволили в деревне, которая в полудне пути отсюда, — подобострастно сказал он. — На потеху куриц били, девок двух испортили. Заплатили, так да, но только на эти деньги ни приданого за порченую не соберешь, ни птицы не купишь.
— Совсем из ума выжил, дерево старое! — баронесса презрительно фыркнула. — Это как раз господа были, какие уж там разбойники? Разбойники убили бы, да последние штаны бы сняли, понял?
— Понял, понял, юный господин, — старик мелко затряс головой, не смея поднять головы, и седой клок волос показался из-под шляпы. — А убивать – на то у нас оборотень завелся. Опять девку мертвую нашли-от. Горло разворочено, все в крови, грудь искусана, будто зубастый младенец молоко сосал...
— Так волк ее задрал.
— Никак не может быть, миленький господин. Ее еще снасильничали перед этим.
Я вздрогнула. Баронессе, похоже, этот разговор тоже не нравился, и она нахмурилась.
— Днем оборотни не ходят, — заметила она. — Потусторонний мир под солнцем своих дверей не открывает.
Старик поднял голову и тупо уставился на нее, не поняв ни слова. Баронесса тяжело вздохнула и махнула рукой.
— Поехали, — велела она мне и тронула лошадь под непрерывные благодарности старика. Моя гнедая послушно пошла следом, и только, когда мы добрались до поворота, я обернулась. Крестьянин ползал на коленях в грязи, собирая хворост.
— Надо было взгреть его хорошенько, — проворчала баронесса. — Темные люди эти крестьяне. Толком ничего не видели, благородных людей осмеливаются хаять, а потом оборотни у них везде да разбойники… Ты веришь в оборотней, Камила?
Вопрос был неожиданным, и я задумалась.
В детстве я пугалась историй о кавалере с гусиной лапкой, который в полнолуние стучится в дома к тем, кто потерял родных; и о колдуне, который не мог умереть из-за проклятия и алкал человеческой крови; и о мельнике, превращавшемся по ночам в мохнатого зверя, потому что он поспорил с самим дьяволом… Дядя рассказывал, что в давние времена он служил на подхвате в одной из имперских комиссий, которые искали следы упырей. Он говорил, что во времена его молодости не проходило и недели, как находили обескровленных людей, и лишний раз никто не выходил из дома, после того, как садилось солнце. Однажды, когда он был ребенком, собственными глазами ему довелось увидеть покойного друга: тот стоял в тени дома и манил его к себе, не произнося ни слова. Щеки у мертвеца были румяными, а глаза похожи на два уголька; дядю спас лишь верный пес, который завыл так отчаянно, что дядя очнулся и со всех ног бросился в дом, трижды перекрестившись, и после этого он долго не выходил по ночам наружу. Знатные люди из комиссии велели вскрывать подозрительные могилы, чтобы успокоить местных жителей, но в одной из могил они нашли покойника, не тронутого гниением, и в его скрюченных пальцах были зажаты остатки чужой одежды. Дядя не любил говорить, что было дальше, искусно переводя тему или раскуривая трубку над свечой, и мы с моими кузенами, как назвала бы их баронесса, часто играли зимними вечерами под кухонным столом, представляя, как мертвец встает из гроба и ловит новую жертву.
Наверное, если б моя жизнь текла и дальше тихо да размеренно в родных краях, оборотни и ожившие покойники пугали бы меня до икоты. Но мне довелось увидеть людей, кто был много хуже любого кровососа, и каждый из тех, кто ходит по улицам, наверняка таил в себе выгребную яму из пороков и тайн — куда там безобидному упырю, который всего лишь убил бы тебя.
— Нет, не верю, — мой голос прозвучал не слишком твердо, и госпожа рассмеялась, назвав меня врушкой.
— А я верю, — сказала она серьезно, когда отсмеялась. — Мне иногда кажется, за пудрой и румянами некоторых гостей, которые являются к моим достопочтимым родителям, скрываются неупокоенные. Если их умыть, то у кого-то появится свиной пятачок или волчья пасть, а кожа станет серой и кое-где покажется кость!
Баронесса неожиданно пришпорила лошадь и пустила ее вскачь. Я изо всех вцепилась в поводья, потому что гнедая послушно последовала примеру своей товарки, и при каждом ее движении мне казалось, что еще чуть-чуть и я вылечу из седла.
— Стой! — умоляла я лошадь, склонившись к ее шее; я пыталась натянуть поводья, но не могла, она упорно рвалась вперед, не обращая ни малейшего внимания на неопытного всадника. Силы у меня иссякли, и я со слезами подчинилась судьбе, моля ее о том, чтоб выжить в бешеной скачке и не расшибить себе голову, когда полечу вверх тормашками; но кто-то властно гикнул на весь лес, и гнедая, дрожа, остановилась.
— Ну и ну, вот так встреча!
Нарядно одетый юноша с брезгливо оттопыренной верхней губой улыбался, прямо сидя в седле, и я не поняла вначале, к кому он обращается, хотя смотрел он прямо на меня. Его спутник в выцветшем черном камзоле мрачно уставился на гриву своей лошади. Юноша повернулся к баронессе, которая гарцевала рядом с ним.
