– Она умирает! Умирает! А ты хочешь забрать у меня еще и сына?! Для этого ты сочинил эту сказку? Чудеса происходят, но, увы, не с такими как мы. Глупцы всегда на что-то надеются, потому что так глупость объяснить проще. Меня пугает наше будущее – в нем столько необратимого.
– Сатин, выслушай меня, – Персиваль подошел к нему и опустил руки на плечи, – то, что делает твоего сына отчасти совершенно иным существом – в тебе это тоже есть, как следствие тому – эти пятна, которые ты можешь наблюдать на своем теле. И не только это – я уже много лет твой врач, я могу рассказать тебе такое, о чем ты не подозреваешь.
– Ты можешь оставить меня в покое?! – Сатин оттолкнул его руки и отшатнулся назад. – Мира ради, кто я? Материал, за который вручат Нобелевку? Ты уже подключил военно-морское подразделение? Или стариков-ученых из университета? Им было бы интересно послушать и про меня, и про моего сына! А может быть ты хочешь втянуть в это и Фрэю с Маю? Ты вообще в своем уме?! Решил, мы будет терпеливо вытягивать лапки, чтобы ты опробовал на нас свои теории?
Холовора схватил со стола шприц. Лицо доктора вытянулось, Персиваль поспешно перегородил ему выход.
– Сатин, я умоляю тебя, не делай глупостей. Ты даже не знаешь, что в этом шприце.
– Вот и прекрасно, – прошипел мужчина. Но он не собирался пользоваться этой штукой, нужно было только отвлечь внимание Персиваля. Сатин незаметно завел руку за спину, но в тот же момент доктор набросился на него, попытавшись отнять шприц.
– Ёптвую мать, Холовора! – хрипел Михаил, выкручивая ему руку. Оттолкнул его к койке. – Я не собираюсь никому разглашать тайны своих пациентов!
Сатин удержался за стену. Тяжело дыша, Персиваль кивнул на его ладони, покалеченные во вчерашней попытке выместить ярость на стене.
– Надо перебинтовать.
Медленно сползая на пол, Сатин прошептал:
– Ты захотел разрушить наши жизни.
Ему необходимо было время, чтобы решиться. Сильное волнение помогало сосредоточиться.
От и до. Ложь… Всё ложь… Персиваль лишь хотел получить подопытного, на остальное ему было плевать. Жизнь так непредсказуема.
Сатин откинул руку на пол и разжал ладонь со шприцом, доктор аккуратно забрал шприц и присел около пациента.
– Ты скрыл от меня правду о состоянии Рабии. Может, и про то, что не знаешь способа как её спасти, ты солгал?
– Нет, я этого не делал. Как я могу? – нейтральным тоном заверил доктор, рассматривая его лицо. Холовора поднял взгляд на старого друга, лишь немногим задержался на светло-карих глазах, оглядел незначительные морщины на знакомом с детства лице. Михаил Персиваль относится к тому типу мужчин, которые ценят свой возраст и умеют правильно его преподнести, благодаря чему обретают некое обаяние, присущее многолетнему вину. – Какая глупость, – вслух произнес Сатин и усмехнулся. С трудом научил себя всегда прислушиваться к словам Персиваля, ценил его авторитет… Неужели, в самом деле, рассчитывал, что Михаил преследует благородную цель? Похоже, так и не уяснил ничего при столкновении с человеческой алчностью. Не стоило так обманываться.
Закрыл глаза. А потом ударил Персиваля под ребра. Все ощущения – увесистая ледяная рукоятка и тупое напряжение в руке. Ни фонтанов крови, ни душевных терзаний, ни отголосков совести.
– Тоже в меня влюблен? И как тебе мой признательный ответ? Хотел ставить на моем сыне эксперименты… Персиваль, сам-то ты чем лучше меня?..
Руки перестали дрожать, и в теле разлилось обманчивое тепло, только с тем, чтобы вскоре смениться тянущей пустотой в области пупка.
Доктор лихорадочно распахнул халат и прижал руку к футболке, на темном начало растекаться кровавое пятно. Персиваль в ужасе смотрел на кровь, пальцы стали пурпурными. Пятясь назад, всё дальше и дальше к стене, док медленно сгибался, пока не начал заваливаться на колени.
В груди возникло горькое, ледяное, щемящее чувство.
Сатин осторожно присел, словно боясь спугнуть озябшую птицу. Угодил ладонью в натекшую лужицу и, размазывая кровь по белому ковролину, пополз к Персивалю. Доктор хватал ртом воздух, на подбородок стекала струйка крови, глаза шарили по потолку, то и дело, закатываясь. Помогая тому лечь, Сатин отнял его окровавленную ладонь от раны, и с холодным металлическим стуком выпустил нож.
– Михаил… за мной с самого рождения… ты ухаживал за мной… Ты был со мной на протяжении моей… всей моей жизни, – собственный язык заплетался, и речь казалась бессвязной. – Мне страшно теперь.
Дрожь умирающего передавалась Сатину. Собственная одежда была мокрой от пота.
Зубы Персиваля покраснели от крови. Михаил вцепился липкими пальцами в его локоть, от прикосновения по коже побежали мурашки.
Постепенно дыхание ослабло. Сатин обвел контур побледневшей щеки – щетина покалывала пальцы, – грубоватый изгиб раздвоенного подбородка, едва касаясь, очертил тонкую нижнюю губу. Свободной левой рукой сжал расслабленную ладонь Михаила, пока еще напоминающую о сильном духе и животворной энергии доктора Персиваль.
Волна за волной накатывала смертельная усталость. Отнять жизнь – адский труд.
