Слушая их рассказ, Маю добро усмехался, всё-таки с каждой минутой эти люди начинали располагать к себе всё больше. Наверное, у Эваллё дар с первого взгляда понимать, чего стоит тот или иной человек.
Гостиную оставили девственно нетронутой, не став загромождать европейскими шкафами и массивными диванами. Поклеили невнятные обои с бледно-зеленоватыми деревцами и холмами. Обставленная на здешний манер гостиная создавала впечатление домашней чаёвни.
Патрик оказался инфантильным юнцом, излюбленной его привычкой было посасывать ноготь или играться с плюшевым медвежонком, но этот мальчуган поразил Маю своими тонкими чертами, услужливо-угодливыми манерами, сумасшедшей вежливостью и тихим поведением.
Быть может, этот Патрик какой-нибудь вельможа в изгнании, причем с шотландскими или ирландскими корнями, а Тома – богатенький дядюшка, который присматривает за племянником, пока его великосветские родители решают тайные дела государственной важности.
Тома и Патрик не расспрашивали парней, кто они, откуда и чем занимаются. Вместо этого мужик уговорил братьев послушать его игру на баяне. Патрик лишь взирал на братьев из-за стекол круглых очков в меру заинтересованно, в меру загадочно, и теребил свою игрушку. Медвежонка, наверняка, ему подарил богатенький дядюшка на тринадцатилетие или типа того. Его лицо терялось под пепельными невзрачными волосами и грязной мешковиной, в которую был обряжен этот паренек. Маю пришла еще одна мысль: а может этот пацан – сынок польских эмигрантов, сбежавших поздно ночью из своего дворца… а мужик – его верный слуга. Несчастных родителей, конечно, государственных деятелей, жестоко убили на глазах у пацана, а Патрик чудесным образом выжил, и слуга его чудесный, выжил, и теперь заботится о своем юном господине и прячет от цареубийц, а сам ребенок вынашивает коварный план мести. Ну что они – психи, ясно сразу. Маю так увлекся, что прослушал весь анекдот, который рассказал мужик.
Они с Эваллё сидели на маленьких ковриках, в окружении подушек. Старший брат всё время хохотал, обычно Эваллё не был до того смешливым и уж тем более, шумным, но совсем недавно Маю сам отметил, что брат стал больше улыбаться… и заразительно так смеялся, что смотреть на Эваллё без улыбки было невозможно.
– Попроси Тому спеть, – зашептал Маю на ухо, налегая брату на плечо.
Почесав щетину, мужик кивнул Патрику. Пацан отсел к стене и развернулся к гостям боком, но это не помешало ему продолжать пялиться на них с братом. Эваллё судорожно сглотнул – мальчик заметил, как поднялся-опустился его кадык – снова сглотнул и приоткрыл губы, его кожа блестела больше чем обычно. Может, на сегодня пора завязывать с горячительным?
– Ты в порядке? – снова зашептал Маю, незаметно касаясь губами уха.
– Это всё атмосфера этой комнаты. Русские люди замечательные, неправда ли? – дрожащим голосом отозвался парень.
Услышав последние слова Эваллё, сынок польских эмигрантов бросил на парня завороженный взгляд, и еще долго линовал его лицо восторженными глазами. Вот же пялит локаторы! Жаль было, на брата нельзя повесить табличку с надписью: «ВСЁ МОЁ! ОБЛОМАЙТЕСЬ, ЧЕРТИ!».
Тома разлил содержимое графина по рюмкам и протянул братьям. Эваллё ни секунды не сомневался и проглотил всё одним махом. Потом заел соленым огурцом и, поглядев на брата, отобрал рюмку:
– Пожалуй, ты еще маленький.
– Только не напивайся, Валя, – зашипел мальчик.
Тома заголосил на весь этаж. Эваллё только хмыкнул и пожал плечами, приканчивая очередную порцию – о том, что там было, водка или чистый спирт, Маю решил не думать.
Направляясь помыть руки под трели голоса Томы, мальчик споткнулся и свалился на пол. Эваллё тут же возник рядом:
– Не ушибся? – забыв про графин, про русских, про баян, старший брат присел около. – Не больно?
– Нет. Я с вами совсем забыл, что самый неуклюжий человек на планете, – и, опираясь на плечо старшего брата, быстро переглянулся с Эваллё, – это я, Маю.
У парня было такое обеспокоенное лицо, что пришлось самому успокаивать:
– Эваллё, правда… я в норме. У меня такое нескладное детство было, я постоянно падал с горки, – слабо усмехнулся Маю, стараясь поймать в поле зрения одновременно и брата, и баяниста, который, знай своё, наяривал нехитрый мотив.
– Маю, мне все равно. Я люблю тебя не за умение ходить, – развернувшись к Томе и Патрику спиной, Эваллё провел тыльной стороной ладони по щеке, и Маю почувствовал внутренний толчок, когда сердце пропускает удар, когда в голове становится пусто.
– Веришь мне?
Мальчик ошеломленно смотрел на руку, ласкающую его кожу. Поджал губы и выпустил воздух через нос:
– Ты умеешь убеждать людей, – подытожил Маю.
– Когда-нибудь ты распустишься, как цветок, и перестанешь мучиться своим несовершенством.
– Я запомню эти слова, – предупредил мальчик, поднимаясь на ноги. Вот оно как, нужно было шарахнуться на ровном месте, чтобы Эваллё признался ему в любви.
Губы Маю растянулись в ехидной усмешке:
– Я вырасту и буду красивее тебя, пожалеешь еще, что пожелал мне такое.
– Ну, это мы еще посмотрим, цветочек.
