Янке не мог понять, на каком языке говорит этот человек, но он отчетливо понимал слова. Пара грязных желтовато-бурых рук потянулась к его бедрам. От мужика пахло весьма сомнительно.
– Я-анке! – прохрипел бомж, шурша неровными пальцами в складках джинсовой ткани, пуская слюни на худые ноги.
– Ты меня знаешь? – насторожился парень, цепляясь ногтями за стену, боясь, что этот мужик снесет его с ног.
– Мил человек, помогите… Помираю.
– Дядя, может вам чего купить?
Руки, заросшие седой порослью, мяли его ляжки, живот, икры. Подол новой рубашки распахнулся, обнажая натянутые, как струна, темные от загара мускулы.
– Помогите! – этот яркий образ не имел ничего общего с тем бомжем на безлюдной улице Нагасаки.
Бомж рванул на него, облапил руками и долбанул об стену.
Перед ним – чумазое лицо бомжа с воспаленной кожей и язвами, мужик пытался расколоть его череп об каменную стену. Откуда-то приковылял еще один помятый бродяга, в руках с ободранными костяшками пальцев – погнутая медная труба. Раздирая одежду в клочья, царапая кожу, первый бомж что-то вдохновлено вопил. Другой бил трубой, шепелявил и плевался слюной.
– Отпиздим тебя, сучонок! По твоему стоячему хую, по твоей черной коже! Чтобы твои говенные яйца в узел завязались и с пиздой срослись!
Наждачные пальцы драли рубашку, кожу, джинсы, пытались вырвать волосы, бомжи били по всему телу. Схватили за руки и поволокли к баку с мусором, перевалили через край и залезли сами. Они топтали его, пытаясь раздавить насмерть. По живому телу скребли своими погаными пальцами.
– Получай, черный!
Они топтали его руки, били ногами. К утру раны затянутся, кости срастутся, волосы восстановятся, вот только лишь боль не забудется, боль и животный страх, парализовавший тело.
Моча стекала с лица, глаза заплывали кровавой пленкой. По ноге прошмыгнула крыса, пару раз вяло пискнула. Волосы слиплись от грязи, консервная банка содрала кожу с локтя. Протухшее содержимое врезалось в нос тошнотворной вонью. Из разбитой головы сочилась кровь, приманивая кошек. Запах собственной крови и гнилых продуктов, прокисшего молока… Янке помнил этот запах, но не мог различить, и тошнило его, скорей, по привычке.
– Срань апостольская, ты не имеешь право на существование, ты не человек! – роптал один.
– Тьфу! – плюнул второй, крепко сжимая трубу в сальных пальцах. – Чтоб ты сдох!
Треск рвущейся материи, и у бомжа в руках обрывки рубашки. Лезет в карман за перочинным ножиком, начинает кромсать джинсы.
– Ты даже умереть не можешь по-человечески! Что ты за тварь такая?!
Его потные пальцы лапают, тискают, выкручивают, зарываются глубже, мужик сует ногти в джинсы сзади, просовывая пальцы всё дальше.
– Если завтра не приедет мусоросборник, съедим его.
В Нагасаки, где всё цвело пышным цветом, воздух окрасился черным.
Солнце припекало, вызывая жжение в содранной коже. Янке полз по дну мусорного контейнера, переставляя побагровевшие руки по завалам гнилья. Вокруг весело кружили мухи, норовя укусить за распухший язык. Повиснув на шершавой стенке бака, потерял сознание.
– Янке? – чей-то спокойный голос, это не психанутые бомжи, не полицейские и даже не мусорщики. – Ты как? – мягкий ласковый голос, словно флейта, но говорил определенно мужчина. Гладкие пальцы коснулись щеки.
Янке дернул рукой, и тут же пальцы оказались захвачены, крепко и надежно.
– Всё хорошо… я вызвал полицию, они забрали этих сумасшедших.
Парень дрожал от переполняющего его восторга, он ведь не мог растянуть губы в улыбке, губы потрескались и кровоточили. Сначала показалось, что он вновь утратил цвета, но потом сообразил, что смотрящие на него глаза – беспросветно-черные, а кожа – бледная, почти меловая.
Потолок. Это не больница, это его комната, стеной огороженная от гостиной. Рядом сидел Эваллё и заинтересованно даже восторженно разглядывал его распухшее лицо. Но нет, лицо абсолютно нормальное, более того, оно сухое и чистое.
– Я тебя помыл, пока ты был без сознания. Когда я волок тебя до квартиры, на нас так люди таращились… Мне пришлось обмотать тебя рваным детским одеяльцем. Не переживай, я никому не расскажу и тебе не советую. Ходить в темное время одному очень опасно, особенно в нетрезвом виде. – Холовора наклонился к нему, звякнув серьгами, и погладил лоб, откидывая кудрявые волосы на подушку. – Маю я тоже не расскажу, это будет наш с тобой секрет, – прохладные руки накрыли веки, погружая в сон.
