– Душ! – с ним еще не покончено, он еще обязательно встретится с этим металлическим скрипящим человеком в марлевой повязке.
То, что его могут поколотить, оскорбить, затоптать в грязи – не самое страшное.
Два раза в неделю – душ. Сатин оказывается в темном помещение, будто тюрьма экономит на свете. Перегородок нет – это объясняется тем, что за заключенными проще наблюдать, когда нет перегородок. В кладке на стенах, на месте разворошенных гнезд – длинные погнутые краны, голый пол с лужами, капает вода, и осыпаются пласты ржавчины, в дальнем углу кучей навалена битая кладка. Он недоуменно оборачивается на свою охрану.
– Нет, это здание очень прочное, а вон там, – отвечает на его негласный вопрос чернокожий динозавр-токсикоман, показывает на обломки, – чьим-то черепом хотели проложить путь на свободу; не получилось, – показывает свои зубы, ухмыляется.
– Душ! – появляется какая-то женщина, настоящая мужененавистница, врубает сильный напор и толкает Сатина вглубь комнаты. Вода сначала ледяная, но постепенно начинает теплеть и окончательно останавливается на отметке градусов пятнадцати. – Летом экономим тепло, – мертвенным голосом объясняет она, видя шок на лице иностранца.
Крысы выживают без горячей воды, они находят свой водосток и прыгают туда, прячутся в сырых канализационных люках…
Женщина не уходит, подозрительно смотрит на него, вытягивает вперед свою палку.
– Его обыскали?
– Да. У него ничего нет.
Она кричит на него. Сатин не представляет, на что она способна в гневе. Лучше её не злить, они будут его унижать, проводить свои идиотские процедуры… Он должен всё это вынести, он должен быть смиренным и послушным, он забудет о своей семье, не заговорит о ней больше; у него будут брать идиотские анализы, но он не позволит, чтобы хоть кто-то узнал о тайне его сына, он не позволит, чтобы Эваллё заперли в лаборатории, он сохранит этот секрет, иначе судьба парня будет разрушена. У него нет семьи, если он будет настаивать на обратном – ими заинтересуются, и всё полетит к чёрту, однако… без него, всё, что было выстроено за эти годы, просто развалится, но не всё ли равно?
– Поторапливайся, – женщина поднимает верх черные изогнутые брови, стучит палкой по ладони.
Без тебя всё развалится, каждый день, проведенный здесь, приближает твою семью к той минуте, к тому моменту, когда уже нельзя будет что-либо изменить, когда всё будет безвозвратно потерянно.
– Замолчи.
– Что ты там бормочешь?! – женщина пододвигается ближе, отчетливые хлопки палки по раскрытой ладони, черные глаза впиваются в него.
Сатин толкает надзирательницу и отступает к выходу, он не собирается пресмыкаться перед этой женщиной, он не будет пресмыкаться перед женщиной… или мужчиной.
Не всё ли тебе равно перед кем чесать задницу?
Женщина начинает вопить, вскакивает с мокрого пола, топает своими ботинками за его спиной. Его хватают динозавры. Без церемоний, кто будет думать об ушибах какого-то заключенного? Никто.
На тебя жалко смотреть.
– Заткись!! – он пытается прогнать надоедающий звенящий голос, вкрадчивый, мягкий… Пальцы машинально тянутся к ушам, намереваясь подавить чужеродное вмешательство, точно так же пытаясь подавить внезапную вспышку агрессии и слепой ярости. Но голос в голове нежен, он почти что не отличим от шепота любовницы. – Прошу тебя, замолчи… – он с силой стискивает челюсти, но слова прорываются наружу, и он уже не может отличить свой голос от голоса двойника. Это двойник просит его замолчать, не нести всю эту классическую муть, пытается навязать ему свою модель поведения, руководить его агрессией, сломать что-то, разорвать в клочья, развалить, разрушить, надругаться. Его руками. Руками Сатина.
На него кидается женщина, кричит непонятные слова на непонятном языке, Сатина ударяют головой об стену, он пытается оттолкнуться от стены руками, сопротивляется; стена скользкая и неровная, вертит головой, удар палкой приходится по животу. Боль – это не самое страшное.
Я никогда не хотел быть женщиной. Ты такая слабая и беспомощная, если рядом нет надежного мужчины – и ты начинаешь таять. Нет ничего хуже женской зависти. Пресмыкаться перед женщиной, даже перед собственной матерью… это унижает наше достоинство. А кто твоя мать? Ты знаешь, она умерла? Где твоя мама? Или она ждет, когда ты навестишь её?
Сатин прислушивается, упирается ладонями в стену. Динозавры что-то кричат, женщина визжит. Он ударяет сучку по лицу так, что та валится на стену и зажимает нос, к сырому запаху душевой примешивается едкий запах крови.
– Ах ты, помойная свинья! Хочешь, чтобы мы скормили твои свинячьи потроха собакам?! Не хочешь быть чистым, что ж пускай от тебя воняет, как из сточной канавы! – его обливают помоями из ведра, типичное развлечение в тюрьмах жарких стран – облить дерьмом или блевотиной, чтобы воняло за версту. – В одиночную камеру!
Сатин садится на полу, за дверью слышится твердая поступь тюремного охранника. После того случая, на следующий день его увели в комнату со странными орудиями.
