Парень оторвал взгляд от земли и встряхнул черными волосами, на мгновение легкий ветерок смахнул пряди, пробежавшись по них серебристой волной, обнажил смуглое лицо с широкими выпуклыми скулами. Сомнений не осталось, Сатин еще крепче сжал губы. Отвел глаза.
Китаец обошел фургон, скинул с плеча глэмовскую сумку и, придерживая её на бедре, полез в карман за сигаретами. Вышагивая в своих больших белых кроссовках, он взметал песок; достав помятую пачку, закинул сумку обратно на плечо и той же беззаботной походкой устремился в местную пивнушку.
Сатин не пошел за китайцем, он не смотрел на удаляющуюся фигуру… Он не знал, как теперь относиться к Тео. Сатин оказался шокирован этой встречей, когда он перевел взгляд на фургон, то китаец уже скрылся из виду, только продолговатые следы кроссовок продолжали выделяться на идеально ровно расчищенном песке, подтверждая то, что прямо сейчас Тео здесь в Гонолулу.
– Мы скоро закончим наше исследование… – доносится из-за двери тихий металлический голос. Сатин успел выучить некоторые слова, но применить на практике новые умения у него еще не было возможности. Он смотрит в потолок и проговаривает только что услышанное, пытаясь говорить с той же интонацией, повторить, скопировать голос хирурга, произношение. Под потолком вращаются лопасти вентилятора, под их тихое жужжание глаза закрываются сами собой, он слышит, как лопасти вспарывают воздух, тихонько свистят, вспенивая острый медицинский запах.
Он не работает, не выходит на построение с другими заключенными, на утреннюю линейку, не ходит в общую столовую, не принимает душ вместе со всеми; целыми днями он заперт в одиночной камере, там нет окон, и это сводит его с ума, у него нет возможности видеть внешний мир. Каждый день его водят в эту комнату, где есть хирург и пара динозавров, первое время, когда у него случались нервные срывы от постоянного сидения взаперти – его били, кричали на него; но теперь, они не обращают на это внимания, игнорируют сам факт его существования, для них он – образец в пробирке; они не пытаются его выслушать, постараться понять его язык или позвать переводчика; и эти условия пригодны к жизни, но как только его тело станет не нужно хирургу для исследования – его жизнь полностью обесценится, пока его выделяют среди других заключенных, приносят сносную еду и чистую воду, разрешают не работать, в некотором роде он на особом положении, в какой-то мере они пекутся о его здоровье, пытаются свести на минимум последствия автомобильной аварии, и хоть человек в марлевой повязке иногда слетает с катушек и бросается на него, чаще всего всё заканчивается благополучно, остается только уповать на то, что в момент очередного приступа негодования у хирурга не окажется под рукой ножа или чего похуже. И он рад этому, этой обманчивой заботе, могло быть и хуже, но ведь с ним всё хорошо.
В груди разрастается дыра, а сердце мучительно ноет, и все равно это гораздо лучше, чем, если бы про него забыли и бросили в самую дальнюю камеру.
Если о нас забудут – мы умрем. Но мы не оракулы.
Двойник добавил своим словам оттенок смеха.
Оракулы не вляпываются в то дерьмо, в которое угодил ты, они предпочитают быть на поверхности.
Двойник спокоен, говорит как бы нехотя, неспешным, растянутым голосом.
Ты наивен, ты не веришь мне…
Двойник разговаривает с ним, у голоса в голове появляются эмоции и своя точка зрения, больше всего двойник любит спорить.
– Отъебись, если ты так торопишься подохнуть – я с радостью предоставлю тебе такую возможность… позволю им вскрыть мой череп и выпустить тебя оттуда к черту! – шепчет Сатин.
Лучше помалкивай, наш хирург не любит особенно болтливых пациентов… знаешь, как он поступает с теми, кто много говорит?.. Узнаешь.
– Я должен испугаться? Ты – сумасшедший.
Нет, я всего лишь голос в твоей голове, ты слышишь мои мысли. На самом деле я и не притрагивался к твоему телу! Я не пытаюсь тебя терроризировать, я не понимаю, почему ты меня гонишь? Мы ведь с тобой – единое целое, ты не помнишь, как тебе было больно, когда ты остался один. Ты такой наивный! Всё гораздо сложнее, чем, кажется. Прости.
– За что ты просишь тебя простить?
За то, что мне не удалось тебя убедить.
В комнату врывается хирург, за ним следуют динозавры, хватают Сатина, бьют об стену, сыплется кладка, по белой прослойке струится кровь.
Прости меня.
В голосе двойника – страдание.
– Прости меня, – повторяет Сатин слово в слово.
– Что ты всё время бормочешь?! Я велел тебе заткнуться! Почему ты продолжаешь разговаривать сам с собой?! – динозавры пытаются оттащить хирурга, но тот лишь крепче впивается в плечи Сатина, трясёт его: голова запрокидывается назад, вперед.
– Простите меня.
– Что?! – доктор взбешен, не понимает, что говорит пациент, готов взорваться от ярости.
– ПРОСТИТЕ МЕНЯ!! – липкая кровь стекает за шиворот, голова раскалывается от боли, затылок ноет так, словно его раскроили.
Шумно выдыхая, хирург отпускает Сатина и оправляет одежду. Достает шприц и кое-как собирает вытекшую кровь, пытаясь унять бешенство.
