– Человек – это оболочка, то же самое, как и камень, и дерево, пена. Мне кажется, что я смогу избавить тебя от этих увечий, – Персиваль указывает на его морщинистые руки, покрытые трещинами; сухая кожа шелушится, от ударов палкой она воспаляется и неприятно зудит, иногда эти ощущения заполняют всё окружающее пространство и становятся единственным, о чем он может думать. – Я договорился, что буду осматривать тебя лично, так как они не позволяют передавать посылки, и я не могу оставить тебе какое-нибудь лекарство, это тоже вызовет массу подозрений. Я убедил их в том, что иностранцам требуются другие лекарства, которые могу достать только я.
– Они еще готовы немного послужить мне, эти пальцы… – рука вздрагивает. – Я думал, здесь нет такого лекарства, которое помогло бы излечить от… этого… – от прикосновения немытых пальцев на коже остаются черные полоски, – …наваждения.
– Верно, здесь нет, – Персиваль прислоняет его спиной к стене, разворачивая к себе лицом. – Если это можно назвать лекарством, то лекарство как бы заключается во мне. Ничего не бойся, я всего лишь проведу руками, как цирковой фокусник, – достает круглую деревянную банку с плотной крышкой.
– Так ты целитель, – ему не хватает человеческого тепла, с жадностью смотрит на Персиваля, на складки добротного материала, на чистые ладони; в этом месте промерзаешь до костей, не смотря на душный зной, сухой воздух и скрипучий песок на зубах, песок, который вдыхаешь вместе со зловонием мужской тюрьмы. – Где ты был? – надрывно прохрипел Сатин.
– Залетал кое-куда перед тем, как приехать сюда, – понижает голос до едва различимого шепота. – Чтобы попасть на мою планету одного желания мало. По правде говоря… я должен был поблагодарить тебя от лица моего начальства, – он говорит очень тихо, чтобы мог слышать только один Холовора. Закатывает правую штанину, приподнимает его ногу за щиколотку, кладет пяткой себе на колено. – Немного остужу твою боль.
– Какого начальства? За что поблагодарить, Персиваль?..
Из-за двери раздается громкий голос, в окошечке появляется недовольное лицо охранника. Сатин вздрагивает, каждый раз, когда за дверьми камеры раздается непонятный визгливый тенорок, его начинает трясти мелкой дрожью.
– О чем он говорит? Он просит тебя уйти? Персиваль, не уходи! Скажи! Скажи, что никуда не уйдешь! Не исчезнешь вдруг… но даже если… ты соберешься испариться, предупреди…
Персиваль выдергивает за веревку плоскую деревянную крышку, она удерживается на веревке и не падает на пол, доктор на мгновение поднимает на него взгляд, зачерпывает мазь и равномерно накладывает на кожу Сатина, удерживая его ступню одной рукой.
– Я не уйду далеко, даже если тебя будут варить живьем. Мне просто некуда от тебя деться, – равномерно накладывает мазь. Персиваль с легким недоумением опускает взгляд на миску с водой, которую приносят заключенному каждое утро после пробуждения, на дне – сгустки глины, свернувшиеся в мягкие набухшие камни.
– Когда я открою глаза – ты исчезнешь?
Пальцы втирают мазь в кожу, сначала на ногах, потом на руках.
– Да, исчезну. – Персиваль приподнимает его подбородок, осматривает шею, плечи, скулы. Он представляет, какое впечатление оказывает на окружающих его угасающий вид. – Подействует через некоторое время, – говорит воодушевленным тоном доктор, но он-то, Сатин, видит, как кривятся уголки тонкогубого рта, на секунду лоб прореживает досадная морщина, Персиваль не может без содрогания смотреть на своего пациента. Ласкает добросердечным взглядом. – Ты даришь нам надежду, тебя обтесывает жизнь, делая острее, ты просто не имеешь права идти на дно.
Не понимает. Ни черта не понимает!
