Хирург говорит на обезьяньем диалекте. Конечно, это его сестра: они похожи, как близнецы, разве только за тем исключением, что Сатин никогда не видел хирурга без марлевой повязки.
Он смотрит на еврейскую женщину перед собой как на восьмое чудо света. Она молчит, и на глазах у неё повязка. На ней – белая рубаха с подвернутыми рукавами и широкие брюки для поездок по сафари; обесцвеченные солнцем светло-серебристые волосы собраны на макушке в тугой хвост. Возможно, она не европейка, но кожа у неё такая же светлая, как и у Сатина пару месяцев назад. По плечам рассыпаны веснушки, веснушки и на лице, в вырезе рубашки.
– Вы знаете, зачем вы здесь? – сухо спрашивает Холовора женщину, сухо, потому что першит в горле; представилась возможность поработать челюстями и размять затекший язык; он искренне надеется, что она поймет его речь. Но нет, она не понимает, поворачивает свою хорошенькую головку к брату и что-то спрашивает. Хирург смеется и отводит девушку подальше от заключенного.
– Она же ваша сестра! – неожиданно он срывается, с удовольствием выкрикивая такие знакомые и привычные слова, он наслаждается звуком собственного хрипучего голоса, какое это прекрасное чувство – говорить и быть услышанным, кричать во всю мощь легких! Горло режет наждачной бумагой, и Сатин давится. – Как вы можете так поступать с ней?!
К его святейшеству хирургу так обращаться непростительно, и Сатина бьют по губам. Он стискивает зубы, опасаясь за их сохранность; губы быстро покрываются кровью. Когда его отпускают, Сатин приваливается к раковине – его не трогают – и сплевывает кровь, проводит дрожащим языком по окровавленным зубам, предпоследний зуб с левого края нижней челюсти заметно шатается, должно быть, Сатин слишком сильно сдавил челюсти… сплёвывает зуб в раковину.
На всё надо смотреть намного проще, он отлепляется от раковины и оборачивается к девушке. Не считая женщин-надзирателей, последней девушкой, которую он видел, была Рабия, горячая, мокрая от пота и плачущая. Его никто не удерживал, ему было позволено пройтись по кабинету под светом электрических лампочек, кроме него и сестры с братом, в комнате динозавр и желторотый помощник хирурга.
Возможно, она – еврейка, – думает Сатин. Это очень странно, когда предлагают женщину, но они не на того напали, и он не купится на эту уловку, он слишком истощен, чтобы думать о женщинах, тем более думать о женщинах, когда его со вчерашнего дня ничем не кормили, и в желудке образовалась зияющая пустота, когда во рту привкус крови, и к горлу подкатывает тошнота, физическое удовольствие – это последнее, о чем он будет думать в этих стенах.
– Вы совсем обезумели?! Она ведь живой человек, не муляж, черт вас всех дери! Вы так просто…
Еврейка что-то говорит, и вот чудо, она обращается к нему, её губы складываются в какие-то слова, предложения, целые фразы, но даже по интонации он не может догадаться о смысле сказанного, одно он разобрал точно – она чертовски волнуется, обеспокоена, её дрожащий спокойный голос прямо-таки кричит во всю мощь о том, чего лучше не делать. О чем она говорит? Пытается казаться доброй, хочет успокоить его?
Хирург кидает к ногам Сатина плоскую картонную коробку. С высоты своего роста Холовора смотрит на эту подачку и сжимает руки в кулаки так, что ногти врезаются в кожу.
– Конечно, ты воспользуешься презервативом, это подстрахует нас, – сказал бы хирург, если бы обладал разумом, но Сатин видит перед собой лишь жестокого палача, у которого удалили все нервы, ненасытного кровопийцу, чудовище в костюме доктора.
– Что за хуйню ты мне паришь?! – заорал Холовора во всё горло, отступая на шаг назад.
Твои желания здесь никого не волнуют, твое мнение, кстати, тоже.
– Я не собираюсь этого делать! Ты меня слышишь?! Прочисть свои гнилые уши или читай по губам! Ты можешь зашить мне рот, как ты это любишь делать с теми, кто не может во время заткнуться! Ты можешь скормить меня своим свиньям! Но я не собираюсь прикасаться к этой женщине! Если тебе нужен я для анализов, почему не заставить меня подрочить, ёбаный в рот!?
Твои стратегии здесь не действуют, для них ты просто опасный белый.
– А что если я убью её?! Твою сестру? Или кто она тебе, любовница?! Что если я наплюю на подстраховку?! Я же убивал людей! Подумай о ней, приятно ей будет прикасаться?! К моей грязной коже! Или руки ты ей тоже свяжешь?! Она нахватается от меня блох и клещей!
Как не меняй стратегию…
– Да я чертов псих! – Сатин расхохотался и поддел носком картонную коробку. – Я могу и задушить её ненароком.
Замолчи, не выводи его из себя!
Еврейка выходит вперед, протягивает руку, ведет кончиками пальцев по его плечу, касается ладони и сжимает его гладкие здоровые пальцы.
