Они всё подсчитали, и, пригласив Персиваля, они рассчитали всё на несколько ходов вперед, постепенно они хотят сломить его волю, они знают о каждом его шаге, он о них – ничего. И Персиваль теперь тоже находится в опасности, они уже знают, на что способен доктор, какими чудесами исцеления блещет, и когда он придет в следующий раз – его схватят. Из-за Сатина постоянно страдают люди, почему должна страдать и эта еврейка?
Она стоит на расстоянии полуметра и сжимает его ладонь. Отходит на пару шагов и снимает резинку, волосы рассыпаются по плечам, от них хорошо пахнет, натуральным запахом фруктов без примеси дешевой парфюмерии, без спиртосодержащих веществ, она благоухает. Волосы не достают до плеч, она расстегивает верхнюю пуговицу на своей рубашке, еще одну и еще.
Полная идиотка, – думает Сатин. – А они так вообще красавцы.
Они хотят подчинить заключенного его же желаниям, они не будут его заставлять, подгонять палками, кричать на него в приказном тоне, они даже не станут унижать, вынуждая опуститься до мастурбации на глазах у динозавров и желторотого помощника.
Девушка расстегивает последнюю пуговицу и вытаскивает полы рубашки из-за пояса, у Сатина сводит челюсти. Под рубашкой у неё нет никакой одежды, еврейка не возбуждена, она полностью расслабленна. Он пытается выкинуть из головы образ её пухлой груди с большими мягкими сосками, её золотисто-коричневые веснушки, покрывающие эту грудь. Он прикусывает язык так, чтобы никто этого не видел, если он сможет отвлечься на боль, то забудет о сексапильности молодой еврейки. Глаза начинают слезиться, в них попадает свет лампы, и Сатин жмурится, но не годится играть в прятки с собственными страхами, избитые губы пощипывает. Боль не помогает отвлечься, когда девушка расстегивает замок и вытаскивает ремень из своих брюк. Он чувствует, как в паху всё стягивает, на глаза наворачиваются слезы. Расстегивает ширинку, на ней белые эластичные трусы в обтяжку, сквозь которые просвечивает бритый лобок; Сатин переводит взгляд на её подбородок и большие губы с приподнятыми от рождения уголками, такая нежная кожа… губы расслабленны, она дышит через нос, и маленькие круглые ноздри расширяются при каждом вздохе, наверняка, она вдыхает его запах, и Сатину становится от этого неловко. Хирург кивает ему. Какой странный у ненависти вкус…
Замечая, что Сатин равнодушен, хирург подходит к своей сестре и начинает быстро раздеваться. Холовора понимает, что его сейчас стошнит, вместе с тем желудок сводит, и мошонка поджимается, его глаза расширяются, он знает, что не может помешать этому, всё обещает быть еще более унизительным, хирург – настоящий садист, он готов на любую мерзость, лишь бы добиться от заключенного желаемого. Голова наливается тяжестью. В конце концов, какую бы роль он ни играл в этом театре абсурда, как бы ни сдерживался, чтобы ни говорил, он всего лишь человек со слабостями мужчины. Хирург успел только пояс расстегнуть, а кровь уже забурлила. Руки так и чешутся, просунуть их под одежду и начать ласкать себя, почувствовать, как пульсирует кровь, но вместо этого Сатин падает на пол, в уголках рта выступает слюна, губы окрашиваются кровью. Ему удалось побороть зверское желание, но для этого ему пришлось собственный язык прикусить зубами до крови. К нему бросаются динозавры, не давая ему продолжить пытку, они разжимают его челюсти, пытаясь вставить между зубов перетянутое как жгут полотенце.
По телу проходят судороги, он задыхается от боли, но он добился своего, он выиграл этот раунд, ничтожная победа, но она придает ему сил.
Перед ним отпирают дверь и вталкивают внутрь. Шлепанцы назойливо стучат о пятки, когда стихают прочие звуки, остается лишь этот перестук. Первое, что он видит, оказавшись в камере, – лица, множество лиц, худых с выпирающими скулами и плохой кожей, полнощеких с отвисшими складками и прыщами; заключенные смотрят на него, он – на них. Да, его отпустили, его даже перевели в другую камеру, в другую секцию этой ужасной тюрьмы, и какое-то ничтожное мгновение его душа ликует, двойник рад за него и смеется в его голове…
