Свет мешал ему заснуть, из-за чего он разбил несколько лампочек, погрузив камеру в полумрак, случайно наступил на осколки, и заключенные бросаются к двери, колотят по ней кулаками, этот человек внушает им ужас, он сумасшедший, его перевели не в тот корпус, не в ту тюрьму, ему не место среди приличных грабителей… сутенеров… мелких воришек… хулиганов… нарушителей порядка, вандалов. Пришлось вести его в медпункт, чтобы хирург вытащил окровавленные осколки из огрубевших подошв, покрытых корочкой грязи, кровь смешалась с потом, песком и грязью, покрыв его худые ступни.
В наказание его отправляют работать ночью, ведут по пустым коридорам, как по серо-мраморному бункеру, и в зарешеченных окнах – полумесяц. Он вновь оказывается на улице, поезда остановлены до утра, ворота наглухо закрыты. Его заставляют таскать каменные оковалки и кирпичи, месить рыжеватую глину.
По возвращении в камеру, он садится на пол, на своё привычное место у батареи и дерет своё банное полотенце, плетет из ниток себе кольцо, рядом на полу гордо покоится его тяпка. Заключенные не спят, сумерничают, топчутся по камере, время от времени кидая на него подозрительные взгляды. Несколько дней, проведенных в общей камере, а ему кажется, будто просидел здесь не одну неделю, плетя своё кольцо и разбивая лампочки.
Утром он съедает холодную похлебку буро-зеленого цвета и снова отправляется работать, пальцы сами собой тянутся к заветной тяпке, он перестает вспоминать домашних, только по-прежнему мечется во сне, он говорит сам с собой, чтобы не забыть родную речь, его никто не понимает, с ним никто не заговаривает, их тянет к нему, он видит, как оттопыриваются их засаленные штаны, но в одиночку никто не пытается нарушать его бдения. Он голоден, он постоянно голоден, иногда кишки сводит от голода, и желудок переворачивается, хочется проблеваться, но нечем. Он предпочитает терпеть, и выжидать момент, чем ходить в уборную вместе с другими заключенными, он забывается в бреду под нашептывания голоса в своей голове.
Бродит по коридорам, сквозняк обдувает мокрую голову, но здесь душно, и по лбу снова течет пот. Наверное, он заболевает.
Руки огрубели, кожа обветрилась в горячем воздухе котельной, мышцы по всему телу ноют, шея едва поворачивается, скорей всего, ему суждено скончаться в этих плавильных печах или в шахте, среди труб и горячей воды, натекшей на пол, она обжигает ноги. Работает он в основном в темных помещениях и, возможно, скоро ослепнет.
Вдыхая раскаленный вечерний воздух, он смотрит на подъезжающий поезд, но это не Персиваль, это всего лишь белый заключенный с ярко-зелеными глазами и длинными черными волосами, Холовора отворачивается, но он продолжает слышать звяканье цепей и глухой стук колодки о мостовую, осторожно оборачивается. Блестящий шлейф волос, спадающих на спину, укрывая её от солнца, волосы переливаются на свету, загорелая кожа покрыта пылью, высокий чужеземец смотрит на него, а Сатин – на чужеземца. Овальное лицо с высокими скулами, и золотисто-зеленые глаза, такого цвета, он помнит, были листья на деревьях в далеком прошлом, когда в чистом воздухе разлита весенняя прохлада, кислород благоухает едва уловимыми ароматами. Неужели пришла весна? Сколько времени он провел в этих мрачных подземельях, орудуя своей тяпкой? Сколько ночей он пытался заснуть и дрожал от холода, проваливаясь в вязкий кошмар и снова выплывая на поверхность? Сколько кругов он намотал по площади, блуждая на заплетающихся ногах и хватаясь за стены? Дозорные смотрели на него с вышки и усмехались, они думали, он пьян или принял дозу.
Сегодня весенняя уборка, и заключенные подметают площадь, отскабливают жвачки, моют ворота, совсем как пятиклассники. Новоприбывшего заключенного он видел всего три раза, Красавчик не работает с ними – его содержат в камере отдельно от всех, когда их взгляды пересеклись в последний раз, загорелые руки Красавчика покрывали следы недавних уколов. Его лицо всегда избито, его волосы обриты, и он носит стандартную одежду, коричневые короткие штаны и серую рубаху, но он отличается от всех остальных заключенных. Сатин видел, у Красавчика было что-то на коже – отметины, не то веснушки, не то родинки…
Ему придумали прозвище – одно из многих – «Сахарная задница», недавно Сатин стал свидетелем нового развлечения среди сокамерников, которая вызвала в нем брезгливое ощущение: заключенные делились бреднями о том, кто, когда и как имел «Сахарный белый зад», причем, разыгрывалось это в его присутствии и только тогда, когда все присутствующие точно знали, что он слушает. Обычно эта забава продолжалась до тех пор, пока Сатин не уставал слушать всё это про себя, но и тогда еще долго его преследовали их маслатые голоса: Сахарный задок, хочешь получить вкусняшку? Сатин начал ощущать себя мальчишкой-подростком, который впервые очутился на взрослой вечеринке, с отдающей кислятиной выпивкой и стоячими хренами.
Персиваль не приходит, и хирург не вызывает его в свой кабинет, Сатин с того дня ни разу не видел еврейки, значит, скоро он узнает свой приговор.
