Когда стемнеет, они остановятся, приготовят еду, напоят верблюдов. К этому времени один из заключенных падает с верблюда и валится в песок, на него орут, дергают цепь, руки несчастного вздрагивают, бьют хлыстами и палками, Сатин в ужасе смотрит на это и проглатывает сухой ком в горле. Бедолагу избивают до полусмерти, бьют аккуратно, со знанием дела, и до того момента, как песок окрасится свежей кровью, пройдет не одна минута глухих стонов. Кто-то неловко сползает с верблюда, падает на колени, поднимается с заляпанным песком подолом, на шатающихся ногах движется в сторону бедолаги, кричит на непонятном языке, размахивает руками с защелкнутыми на них наручниках, цепь качается, натягивается, не позволяя приблизиться к несчастному, он не может расквасить физиономии этих мордоворотов, этих садистов… его трясет от ярости. Сатин понимает, что это его цепь сейчас лязгает от нелепых попыток помочь упавшему заключенному, это его ноги в дешевых тапках месят как будто ржавый песок, из его горла исторгаются нечленораздельные ругательства. Его хватают за плечи, дергают с разных сторон, но он не пытается защититься, он не понимает, зачем ему эта возня, он будет парить вместе с падальщиками, выискивая трупы с остатками мяса на ломких костях, он будет в небе, его не заботят эти люди с мерзким запахом изо рта. Он не понимает ради чего ему защищать это слабое тело, ему разбивают губу, валят на песок, надзиратель ставит ему на спину ногу и надавливает. Но Персиваль не дает им завершить свое черное дело, и его отпускают. Персиваль что-то сказал на их обезьяньем диалекте, возможно, предложил взятку, чтобы Сатина ненадолго оставили в покое, уверил их, что он всего лишь бедный сумасшедший, которые не осознает, что творит, но больше такого не повторится, он больше никому не доставит проблем. Его гнев спровоцирован безумием и жарой. По голосу Сатин понимает, как напуган Персиваль. Доктор боится. За кого? За него что ли? Участники заварушки расходятся по добру.
Персиваль сопровождает караван с самого первого дня как врач-специалист, свято верящий в силу своего диплома. Пришлось отстегнуть немалую сумму, чтобы тюремщики пошли ему навстречу. Сатин часто задерживался взглядом на бредущей впереди фигуре, пытался понять, как мыслит этот человек, о чем думает, что побудило его бросить карьеру, дом, больницу и отправиться вместе с караваном заключенных в самую глухую тюрьму Африки; принести в жертву планы, перспективы, чтобы быть здесь; отстегивать деньги ничего не значащим ничтожным хорькам в черных капюшонах и парандже за своё унижение, терпеть чужие издевки, слышать тихие стоны заключенных, которые не подают виду, но они до такой степени напуганы, что зовут свою маму. Уважаемый доктор, успешный человек, его унижают какие-то боровы, сующие свиные рыла в каждую грязную лужу. За что он борется? Во что верить ему в этой пустыне? Здесь последняя вера умерла несколько тысяч лет назад.
– Мне не разрешили снять с тебя наручники. – Персиваль садится рядом на красноватый песок, ставит перед ним миску с рагу из фасоли. – Говорят, если снять с тебя наручники, то ты снова начнешь буянить.
– И они совершенно правы. – Сатин поднимает лицо на Персиваля и растягивает посеревшие избитые губы в самодовольной ухмылке. Голова слегка кружится, а веки тяжелее гранита.
– Тебе не следует так поступать. Другим заключенным дают только мясо и бурдюк с водой. Ты знаешь, что это значит? – доктор открывает саквояж, который вынужден таскать в руках, потому что верблюды переполнены, но в эту отговорку верят разве что только сами верблюды, тюремщики не хотят, чтобы иностранец распоряжался на их территории как у себя дома, и если доктор пошел на это, то пускай выполняет их требования и терпит их прихотливо изменчивое настроение.
– Нет, – честно признается Холовора. Он не знает. Заворачивает длинные черные рукава, чтобы удобнее было держать алюминиевую ложку. Ложка накалена, миска теплая, кашица из бобов сладковатая, это как издевательство, в пустыне, где и так каждый сантиметр пропитан солнцем – подавать горячую еду, класть туда сахар, чтобы обязательно вызвать жажду. Но так хочется есть и пить, давясь и захлебываясь, он глотает свою размякшую порцию и хлебает жидкость со дна миски. На языке остается привкус жести.
– Кажется, на Востоке есть такая смертная казнь: в течение месяца давать приговоренному одно лишь мясо и воду. Мясо – сложно усвояемый продукт, организм, получая только тяжелую пищу – большое количество мяса, которое он не в состоянии переработать, загрязняется шлаками и токсинами, смерть наступает через месяц, как следствие скопления этих вредных токсинов.
Сатин стряхивает со лба волосы.
– Они даже не понимают… – оборачивается на других молча жующих зэков, – что с ними происходит… Но почему? Они приговорены к смертной казни? – взгляд останавливается на руках Персиваля, расслабленно лежащих на коленях. Сглатывает и вдыхает запах ночной пустыни, смешанный с верблюжьей и телесной вонью.
– Может, кто-то из них и догадывается, но остальные не знают.
