За высокими воротами и угнетающими стенами с вышками дозорных он был укрыт от смертоносного жара полуденного солнца, он сидел в темноте, сокрушаясь о дневном свете, теперь же этот свет застилает небо сплошной пеленой удушающего воздуха, сухого и как будто бумажного; шершавого, жаркого.
Второй день они едут по пустыне и, оборачиваясь назад, Сатин видит только горячий песок, заметающий любые следы. Ни людей, ни воды, только их караван в одиннадцать верблюдов. В пустыне любое время стирается, и уже не знаешь, какое сегодня число, месяц, год. Тюремщики везут провизию и медикаменты, заключенных человек пять, азиатские лица перемешались с представителями Аравии, Южной Америки и прибрежных островов. Как мера предосторожности, через пустыню не стали проводить никаких дорог или железнодорожных путей, чтобы заключенные не разбежались, без знания здешних мест и элементарных навыков выживания в пустыне, отходить далеко от тюрьмы считается опасным, страх перед смертью от солнечного удара, нехватки воды или укуса скорпиона – достаточно мощный стимулирующий фактор, сдерживающий заключенных. Нежелание заключенных бороться и готовность покориться своей жалкой судьбе пугает Сатина.
Прикрывая лицо от зноя и песка, он тупо смотрит вперед, верблюды перебирают ногами, вспахивая почти идеальное поле и утопая в вязкой почве. Первый день заключенные провели на ногах, безропотно следуя за вереницей верблюдов, сегодня им было позволено взобраться в седло и дальше передвигаться верхом. Угнетенный открывшейся панорамой, он понимает, что ни за что не отыщет обратной дороги, если только у него не отрастут крылья.
Как только за его спиной стихает грохот запираемых ворот, и он оказывается лицом к лицу с бескрайним морем песка и зноя, с пустыми руками, в одних лишь рейтузах и черной накидке, скрывающей от солнца, но не способной защитить от ночного холода, он видит высоко в небе птиц, это птицы – хищники, и он мечтает оказаться в их стае, выискивать в пустыне умирающих людей и животных, скорпионов, поддерживать свое существование, гордиться своими перьями и воровать лакомства из сумок навьюченных верблюдов, спокойно себе бредущих и не подозревающих о человеческих горестях. Быть хищником, пикировать с небес, забыться полетом – вот чего он хочет. Он представляет караван глазами птиц, знают ли они, что внизу есть человек, желающий присоединиться к ним? Они могут заклевать путников до смерти, и не пощадят ни заключенных, ни надзирателей, ни верблюдов, ни для кого не сделают исключения.
Надзиратель почесывает густую щетину и тоже смотрит на птиц. Нелегкая дорога вскоре измотает путников, и им, падальщикам, будет, чем поживиться… У охранников с собой ружья и кривые кинжалы. У Сатина на руках наручники, пристегнутые длиной цепью к уздечке верблюда, от жара кружится голова, хочется пить, но он не знает, как попросить, охранник лишь усмехается над его трогательно-жалостливыми попытками выстроить незнакомые слова в связную цепочку. По спине градом сыплет пот, одежда прилипла к телу, но если соблазниться и снять её, можно умереть, в лучшем случае, обгореть на солнце. От усталости он клюет носом, плохо работает неподъемная голова, ноги – по бокам верблюда, что мешки с костями, воспаленные глаза слипаются, ресницы склеиваются, отовсюду несет верблюжьим пометом, ладони и одежда пропитались этими животными. Черная грязь под желтоватыми ногтями на худых побагровевших руках, здоровая кожа шелушится, лицо лоснится от жира.
Догадываются ли птицы, что там есть один человек, мечтающий присоединиться к их свободному полету?
Сухие потрескавшиеся губы едва заметно кровоточат, приходится слизывать кровь, чтобы не умереть от жажды. Несколько часов без воды для странника в пустыне все равно, что сутки без выпивки – для алкоголика у себя дома.
