– Как же так? Что они сделали? И почему меня обошел приговор?
Доктор дожидается, пока он доест, неторопливо роется в саквояже. Сатин придвигается ближе.
– Михаил… за какие преступления они терпят всё это?
После некоторого молчания, Персиваль медленно отвечает:
– Один из них живодёр, ему вроде как доставляет удовольствие вспарывать брюхо визжащим поросятам.
Сатин едва заметно содрогается. Персиваль говорит, не отрывая взгляда от своих склянок, и кладет руку на его плечо, сжимает черную материю.
– Не оборачивайся на него, иначе он поймет, что мы говорим о нем. Другой, тот, что с изувеченным лицом… на нем висит тяжким бременем несколько убийств, здесь замешана родная кровь. После того, как он осознал, что натворил, он пытался покончить с собой, сначала просто жег себе пальцы и выворачивал суставы… и каждый раз ему не хватало сил довести дело до конца, насильно затащил к себе какую-то девчонку и у неё на глазах истязал себя, считал, якобы только перед непорочным взором не запятнанного кровью человека он сумеет очиститься и снимет груз своих преступлений, однако, не находя успокоения, он во всем сознался первому же встречному. А дальше ты и сам знаешь – последовала заслуженная кара.
– Но откуда ты знаешь?
– Я слышал, о чем говорили охранники. Истории довольно банальные и жестокие, не думаю, что тебе хочется их услышать, их полно у каждого заключенного, в защиту которых не выступит ни один адвокат, и они помалкивают, зная об этом. Могу тебя обрадовать… по сравнению с ними, ты еще не безнадежен. Они не какие-то второсортные воры или вандалы – любители памятников искусства, здесь не встретишь мальчика, балующегося ганджей, или автоугонщика, или, быть может, того парня, которого жена засадила за крупные долги. Это не то место.
– Не хочу больше ничего слышать об этом! – восклицает Сатин, руки вздрагивают, и миска вылетает из пальцев и переворачивается, содержимое опрокидывается на песок. – Меня уже тошнит от этого дерьма!
В темноте пустыни зеленоватые волосы Персиваля отливают изумрудами. Засыпающие верблюды образовали полукруг, прикрывая людей своими телами от ночных кошмаров, навеянных страной песков. Привязанные к верблюдам, а верблюды друг к другу, заключенные спят кто где, развалившись на зловонных попонах. Кто-то бормочет, почесываясь, кто-то постанывает, охранник звучно храпит, ему вторит чье-то сонное мычание. Персиваль изменяется в лице и протягивает Сатину вымоченную в растворе тряпку.
– Протри, чтобы зараза не пристала, – говорит и отставляет от него миску. Одежда на докторе еще совсем свежая, а душистая кожа не успела пропахнуть запахами пустыни. Его руки всегда чистые, а в ясных глазах нет даже намёка на сонливость, его прямая осанка, размеренные основательные движения указывают на то, что этот поход нисколько его не утомил.
Сатин подносит к распухшей губе тряпку:
– Спасибо… спасибо и за то, что пошел за мной. Но я не хотел бы от тебя подобного самопожертвования. Вернись туда, где твоя помощь более необходима, – говорит Сатин, мелко дрожа от холода.
– Не волнуйся обо мне.
– Мне было бы спокойней, если бы я знал, что ты находишься далеко отсюда, где-нибудь… в уюте и безопасности, – Сатин сжимает руку доктора, красновато-золотистая кожа чистая и сухая. Его самого хоть выжимай, ночной холод растворяет пот, но одежда насквозь мокрая. Ложится на песок и укладывает голову Персивалю на колени. – Ты ведь мне мерещишься? Пустынный мираж… а я всего лишь скиталец, который набрел на мифический оазис посреди песка.
– И каким бы ты хотел увидеть этот оазис? – крепкие пальцы обхватывает его худое запястье, и белоснежное свечение распространяется по коже.
– Там, – Сатин на мгновение закрывает глаза, чтобы собраться с мыслями, открывает и смотрит на молочно-золотистого цвета поток тепла, ласкающий огрубевшую кожу, проникая в каждую пору, наполняя клетки… чем-то, для определения чего Сатин не знает слов. – Финиковые деревья, банановые, апельсиновые, мандариновые плантации, кокосовые пальмы… ржаное поле, медовые пасеки… гудят пчелы, но они не кусают…
– Иди дальше, – негромко бормочет доктор. – Расскажи мне, что там за яблоневым лабиринтом, на севере.
– Пейзаж меняется. Там есть деревянная постройка, похоже на амбар, на второй этаж ведет лестница без перил. Солома, плоская темная крыша, сырая, блестит под ногами, скользкая… ветер… Много лошадей, они гуляют на свободе. За домом яблоневый лес – на траве… дальше холм перерастает в горы, и там летают орлы, в их перьях сияет солнце.
Персиваль оголяет его ноги, продолжает свои махинации, свет проникает внутрь, и по телу разливается приятное тепло, которое кружит голову и наполняет её ароматами тропических фруктов, после – яблонь, запахами дерева и сена, сочной травы, едва уловимый запах лошадей, чистый горный воздух, птичий запах. Запахи натуральные, со всем многогранным великолепием оттенков, что еще больше кружит голову. Благоухание, богатство, восхищение, сладость. У него кончается терпение облекать в слова то, что невозможно удержать посредством пустых звуков.
