– Уведи меня еще выше, что ты видишь? – тихий голос проникает прямо в мозг, перенося Сатина в иные края, высоко в небо. Доктор перемещает свою ладонь ему на лоб, под веки проникает яркий свет, и он резко зажмуривает глаза.
– Взмывая с орлами, за горами… там гавань, в гавани, – он судорожно вздыхает пьянящий запах воды и зимнего ветра. – Идет снег, дальше… ночью с небес опускается снег, дует ветер, но вода не замерзает, там существа с прозрачными телами, они выглядят как мужчины… Зачем ты показываешь мне всё это? Михаил, не надо… эти мгновения, как дурман, хватит, – он приподнимается и садится. – Я помню это место, но не знаю почему.
За опущенными веками – лишь темнота ночи, он больше не видит просторного голубого неба, где солнечное утро сменяется прохладной пеленой облаков, зависшей над горами, и ультрамариновой ночью – над бескрайней водой. Где сок и роса перемешивается на длинных травяных стеблях, он закрывает глаза вновь и вновь, но чудесная картинка исчезла.
– Покажи мне снова. Я хочу убедиться, – шепчет.
– Только что ты просил меня перестать насылать на тебя видения, – напоминает врач.
Сатин нервно потирает голень, пораженно понимая – нет больше грубых шрамов от колодки и царапин, больше нет усталости в натруженных мышцах, кожа бархатистая и упругая.
– Что ты сделал?! Со мной… – во взволнованном голосе благодарность перекликается с едва уловимым замешательством.
– Ну как? Понравилось летать? Я всего лишь показал тебе свой родной край. Я жил там, пока ты не родился, в тот день мне и предложили службу на земле. Будучи в смертном теле туда очень сложно попасть, гораздо труднее… Вечность, заключенная в тонкую материю. Натянуть посильнее, и она разорвется.
Завывает ветер, гоняя песок. Сатина начинает трясти от холода, он кутается в паранджу и прикрывает лицо, оставляя незащищенными только одни недоверчивые глаза. Заключенные ворочаются и постанывают, встревоженные мнимым затишьем в атмосфере. Трет кожу, разгоняя застоявшуюся кровь по жилам. Он тоже ощущает это затишье. Словно перед бурей.
– И чтобы защитить это великолепие, – Персиваль касается своих век, – мало одной лишь пары исцеляющих рук.
Доктор приближает своё лицо, наклоняется к уху.
– Пока я здесь, – касается колючей щекой черной паранджи, – я неотступно следую за тобой, потому что это мой священный долг, как фатума, оберегающего твою жизнь. Ты всё еще полагаешь, что можешь убить меня?
– Что ты предлагаешь? Маю еще не совершеннолетний!
– Уже в сентябре будет семнадцать. Он взрослый парень и вполне в состоянии содержать себя сам.
– Он – ребенок! – Тахоми встряхнула рубашку, повесила на вешалку и расправила тонкий покров шелка, взялась за следующую. – Мне достаточно и того, что он работает у русских иммигрантов. Я и не полагала, что Маю будет иметь такой успех. Но даже если так… я рада, он стал намного спокойнее, и я вижу, ему нравится там работать. Маю большую часть дня проводит в мастерской, разве тебе этого мало, они и так не видятся, считай? Он останется в Нагасаки, и я не вижу ни одной причины, почему бы ему этого не сделать, – отмеряя комнату шагами, женщина подошла к окну, несмотря на то, что еще было светло, задернула занавеску и, подцепив со стола бутылку, брызнула янтарно-коричневатой жидкости в пустой бокал.
– Я так не думаю. Женское влияние портит мужчину, вот почему он должен пожить самостоятельно.
– Семейная честь, такое тебе знакомо?
– Такая честь – позор.
– Я говорю не об их связи, Саёри! Поставь себя на моё место! Ты должен меня понять, в конце концов, – выпалила Тахоми, сжимая бокал и строго взирая на спорщика подкрашенными глазами. – Я говорю о том, что он несовершеннолетний, о том, что Маю мой племянник… это не моя просьба, – она потрясла стаканом, не сводя с Саёри внимательного взгляда. – Я должна о нем позаботиться, понимаешь? Какое имеешь ты право распоряжаться судьбами моих племянников? Маю пережил такое горе…
– И поэтому начал спать с братом? – отпарировал Провада.
– Саёри, он мой ребенок, – женщина подалась вперед, игнорируя свирепый взгляд. – Сын моей сестры, – в глазах стояли злые слезы.
– Я это уже слышал. Воля твоя, дорогая… Есть еще и второй вариант. Помнишь, мы о нем говорили? – спросил японец, критически изучая свои манжеты.
Тахоми моргнула и отпрянула.
– Мне кажется, проще отдать Маю в армию, когда он достигнет призывного возраста, а это произойдет совсем скоро. Но если ты так привязана к этому мальчишке… мы можем найти альтернативу и подыскать для Эваллё комнату в общежитии. Так будет лучше? – Саёри поморщился.
Отшатнувшись, как от пощечины, японка задрожала.
– Для кого лучше?
– Тебе нужна моя поддержка, иначе ты бы не согласилась на этот брак. Такой женщине, как ты, просто необходима опора в виде надежного мужского плеча, – как само собой очевидное великодушно пояснил Саёри.
– Боже мой… – раздраженно прошептала женщина, протянув руку за бутылкой. Отсутствующий взгляд упал на кольцо с морганитом, пальцы погладили серебряный ободок, сомкнулись вокруг стеклянного горлышка.
