Возвестили о посадке, но его взгляд был прикован к одному лицу. Темные, выразительно обведенные ресницами узкие глаза на бледном лице, подкрашенные волосы и прямая осанка… Заморгав, он быстро пришел в себя и сорвался с места. Их разделяло с десяток метров по сквозному коридору, один эскалатор. Считанные секунды и драгоценное ведение скроется в коридорах верхнего этажа, направляясь в забронированный японской спортивной фирмой гостиничный номер. Язык точно присох к нёбу, в висках бешено пульсировала кровь, рука сама потянулась вперед, расчищая дорогу сквозь толпу, отталкивая, отпихивая зазевавшихся туристов. Парень слился с толпой, и японское посольство углубилось внутрь терминала. Выкрикивая извинения, Сатин ворвался в массу человеческих тел. Чемодан оттягивал руку, замедлял движение, и помеху пришлось бросить на пол. Взлетев по ступеням эскалатора, резко затормозил на скользком полу. Он замечал встревоженные взгляды на соседнем эскалаторе. Теперь он отчетливо видел каждое лицо, каждый жест… Окружение наполнилось красками, а в воздухе, наоборот, всё будто смолкло. Колотилось где-то в горле, во рту пересохло. Что здесь делает его сын, как Эваллё оказался в группе японских спортсменов, правда ли то, что тот прибыл на соревнования – у Сатина еще будет время подумать, сейчас не это главнее всего.
Платок соскользнул по волосам, открывая уложенную муссом прическу. Обернувшись на бегу, мужчина уловил несколько прикованных к нему взглядов.
– Боже мой! Это же… – замолчала на полуслове девушка у эскалатора, не сводя с мужчины округлившихся глаз.
– «Храм Дракона»! – воскликнула её подруга, хватая девушку за плечо.
Холовора отвернулся и, стиснув губы до боли, преодолел несколько последних ступеней. А на соседнем эскалаторе уже наставили камеры мобильных телефонов.
– Что?! «Храм Дракона»?! Где?! Где?!
Удивленные голоса, как принесенные издалека, касались его слуха.
– Это же Сатин!
– Не может быть! Сатин вернулся! Его не было…
Сатин обогнул внутренний зал, пробежавшись по балкону, пресек малолюдную площадку с прозрачными стеклянными стенами, загнул внутрь, бросился вперед по коридору. Ему чудилось, что эти стены еще отражают эхо японской речи, неожиданно ставшей наиболее важным ориентиром в жизни. Он всё еще улавливал топот каблуков кожаных ботинок, писк подошв кроссовок. Свернул в боковое ответвление, оттолкнулся от стены. Здесь было пусто, лишь громыхание шагов отдавалось от стен. Вероятно, он свернул не туда, но здесь невозможно было заблудиться. Вылетев из другого конца коридора, обхватил пальцами поручни огибающего зал балкона и опустил взгляд: прямо под ним располагалось основное помещение терминала: везде сновали люди, передвигались маленькие фургончики, скрипели тележки, щелкали денежные и кассовые автоматы. Перед Эваллё разъехались стеклянные двери. Японцы проследовали на выход. У тротуара их поджидал высокий автобус, обклеенный спортивными плакатами с колонками иероглифов.
Тяжело дыша, но не столько от быстрого бега, сколько от нервного перевозбуждения, Сатин облизал пересохшие губы.
Эваллё здесь. Эта мысль буквально покорила его. Видеть сына таким – цветущим, радостным, – уже большое счастье. Возможно, он наконец-то начинает просыпаться.
Сделал шаг назад, вытянул руки и, упершись ладонями в скользкие поручни, опустил голову, приводя сердцебиение в порядок. Теперь он собирался вернуться за брошенным чемоданом, вместо того, чтобы бездумно гнаться за автобусом. Поднял взгляд на спины удаляющихся фигур в черных пиджаках, на забирающихся в салон молодых людей. Самое время аннулировать билет, с вылетом можно и повременить – его ждет куда более занятное зрелище.
В отдалении, на пустыре свищет ветер. Эти края еще помнят звуки перестрелки, но людей-то больше не осталось. В небольшую ямку стекает кровь. Он проходит мимо, ступая по раскисшему песку. Глаза слипаются, не желая видеть картины кровавой резни. Шкварчат поленья, плавятся в огне листья пальм, жженый песок, ветер гоняет обрывки одежды. Сатин щурится, оттирает пот с лица, руки черны от грязи. Горизонт едва просвечивается сквозь едкую оранжевую пелену потрескивающих языков пламени, пустыня смазывается, рябит в глазах. Еще вчера утром здесь готовились к бойне, теперь же от прекрасного оазиса осталась россыпь битых камней и почерневших досок. Люди расправлялись друг с другом с такой яростью, что плавился песок. Командир говорил, чтобы солдаты в любом случае возвращались назад, в казармы. И где теперь командир? Где солдаты?
