Процессия двинулась дальше, и тонкокостный вельможа спросил, как бы между делом, протяжным спокойным голосом:
– Что Вас так задержало, мой сосед?
Лотайра вмиг раскусил в словах гостя лукавство, но промолчал, лишь переглянулся с Моисеем, окинув его лицо проникновенным взглядом, и мужчина сказал прежним невозмутимым тоном:
– Возникли некоторые проблемы.
Но Лотайра не мог ни заметить мелькнувший в глазах слуги страх. Моисею придется объясниться. Повелитель должен думать в первую очередь о безопасности своего народа, он не может допустить, чтобы из-за самоуправства слуг порядок нескольких сотен лет пошел крахом. Моисей заслужил это, как слуга он не имел права перечить господину и повелителю. Моисей – душа этого леса, олицетворение его красоты, слабости… жаль уродовать подобное совершенство.
На глазах до сих пор была тесная повязка из тонкой кожи. Девушка повернула лицо на перелив размеренного голоса, пытаясь различить местонахождение Моисея, но сосредоточиться помешал внезапный просвет в лиственных сумерках, где солнце сменилось облачной пасмурностью.
Паланкин слегка покачивало, Фрэя ждала новых голосов, звуков, запахов – ориентиров, по которым она вернется обратно. Эти существа, говорящие по-японски, нарочно завязали глаза, чтобы пленница не видела продвижения и не смогла запомнить дорогу, чтобы не проникла в тайны их мира, чтобы никогда не сбежала отсюда. Моисей больше не заговаривал с ней, только отдавал приказы своим подчиненным, с появлением господина – будто отстранился еще дальше.
Когда небосвод скрыт кронами деревьев, в атмосфере тайны и приглушенных звуков, голос Икигомисске звучит несколько иначе, и даже, несмотря на то, что у большинства соплеменников похожий тембр, его голос по-прежнему самый запоминающийся и выразительный, наверное, всё дело в привыкании.
Сколько они так продвигались – Фрэя не имела ни малейшего представления, но когда на скрещенные на коленях руки упало несколько снежинок, показалось, что она попала в другой мир, много древнее, но в то же время отражающий реальность. Показав лицо из-под навеса, она ощутила холодный ветер на щеках. Кто-то набросил на плечи меховую шубу. Хотелось поблагодарить, но страшно было и рот раскрыть, тело как будто заледенело от ужаса. Ей устроили пышные проводы… Возможно, они где-то в горах, раз пошел снег, но пряный запах травы заставил усомниться в правдоподобности происходящего. Мир за повязкой мелькал светлыми и темными бликами, оставалось только гадать, что за державой управляет этот невероятный повелитель, которому подчиняется Икигомисске. Неужели Икигомисске можно заставить ходить по струнке? Кому-то удалось?
– Моя дочь… – словно из неведомого края откликнулся Моисей. – Где она?
– Принцесса уже дома, мы забрали её из Токио, господин, – ответил кто-то, стоящий совсем близко к паланкину.
Рядом журчал ручей, и слышался треск ломаемого льда. Ослепительная вспышка белоснежно-яркого дня ослепила, и Фрэя непроизвольно зажмурила глаза под повязкой. Из неё сделали слепую курицу! Как же это выводит из себя! Нескончаемая смена одного времени года другим, одного запаха другим запахом, одного оттенка другим. Загадки-загадки-загадки! Надоело… Почему нельзя знать? Незнание изводит. Она имеет право знать, что ей уготовила шайка кровопийц.
Аромат древесины, гораздо сильнее, чем в доме Моисея… запахи бумаги… как будто папирус… и тканей. Первое, что стало видно, когда с глаз спала пелена, – роскошно убранный кабинет. От обилия оттенков и узоров Фрэя вначале растерялась. Азиатка маленькими шажками отступала к двери, непрерывно кланяясь, в руках она держала платок, которым еще мгновение назад были завязаны глаза. Слуха достиг заглушенный завесой, приторный и тягучий, будто патока, мелодичный голосок. Только сладостей не хотелось, от одного упоминания о еде в горле вставал ком. Наверное, язык сладкий как леденец, а пухлые губы блестят… Фу!
– Столь деликатное дело не требует огласки, поэтому, я уверен, ты не будешь возражать, если наше знакомство состоится… в этих стенах, – сказал их сладкоречивый предводитель тихо и хрипло, и провел рукой по вычурной занавеси, отгораживающей его от посетителей. Бусы звонко заколыхались. – Чаю? – спросил он по-японски совсем уж скрипучим голосом, как у жадной старухи, корпящей над мешками с золотыми монетами.
С подозрением она всмотрелась в очертания фигуры у будуара – меньшей части комнаты, скрытой за аркой с занавесью. Стены расписаны лесами, покрывающими горные хребты, словно недостаточно зелени вокруг. Окон и вовсе нет, на полу – пестрые ковры. Взгляд скользил по стенам помещения. Сердце колотилось.
– Вы находитесь в приемных покоях повелителя этого леса. Опуститесь на колени, – барственно заявил Моисей, стоящий на шаг позади и слева. Оглянувшись, она заметила, что японец не смотрит в её сторону. Ишь ты!
– Н-нет, спасибо, – промямлила Фрэя, глядя на неподвижного Моисея, и её голос осмелел: – Я вдоволь напилась чаю, пока расслаблялась в гостях.
