Впереди у подножия холма раскинулся рыбацкий городок. Здесь пекли хлеб, выращивали рис и овощи, рыбачили. Каждый занимался своим делом, и до темнокожего парня с узлом на плече никому не было дела. Откуда пришел? Что хочет отыскать на острове? На берегу моря его не станут искать, даже собратьям-оракулам не под силу подобно Богу наблюдать за людьми. Всё, что они могут, – это посылать на Землю соглядатаев и отдавать приказы войскам.
Ранки от шприцов заживали на глазах – еще одно чудесное умение оракулов.
Темно-фиолетовые щупальца – энергия тверди – до сих пор кольцами перекатывались у его ног, мелкие камушки вспыхивали чернильными бриллиантами, оброненными в грязь, дорожная пыльца – как россыпь драгоценных каменьев. Серое небо пульсировало, и тонкие жгуты-ленты – энергия стихии воздуха, – заслонившие небосвод, расточали жидкое серебро.
Воздух напоили сотни ароматов, среди них сладкий запах хрустящей корочки, густой соленый запах воды и рыбы, мягкий и кислый – морской пены, водорослей, плавающих у края берега. Тяжелый первобытный – красной глинистой земли у подножия холма.
А потом он отыщет Фрэю, дорогую сестрицу, чтобы навсегда поселиться с ней в этих позабытых краях. Он сумеет прокормить сестричку, у них будет свой дом, они станут разводить скот, выпекать душистый хлеб, плести жемчужные ожерелья. Не нужно ему пышных дворцов на другой планете, верноподданных, преклоняющих колени, смрадного дыхания идолопоклонников… только тот уголок, что он приготовит для них с Фрэей. Он, великий оракул, за свои грехи был низвержен в мир людей, так почему он не может следовать их человеческой натуре? Пора, наконец, пожить для себя. Пора-пора.
Стоя на краю холма, Янке заворожено смотрел на море: полностью черное, как на полотне спятившего художника-новатора. Влажная земля цвета льна нежно искрилась на свету и темнела у кромки воды. Парень потер глаза, надеясь, что наваждение рассеется, и мир вновь обретет привычные тона.
Раковины как репчатый лук тягучего, горького фиолетового цвета. Переливались острыми гранями, бороздками. Янке еще не встречал того, кому настолько бы действовали на нервы сверхъестественные способности.
В воздухе разливалась тишина, только ритмичное постукивание топора по древесной коре её нарушало. По пустоши стелился ветер, ероша чахлую травку и засохшие сорняки. На оголенных участках прорастала молодая трава. Возможно, то был один из самых теплых майских дней, когда им приходилось работать на природе. У черты леса находилась сторожка, к ней крестьяне стаскивали порубленные деревца. Эти люди всего лишь бедняки, работающие на господ. За смехотворную цену, за жалкую уверенность, что сегодняшний рассвет будет не последним в их жизни. Солнце вошло в зенит, когда они ни управились и с половиной работы. Постепенно в ладном стуке топора начали пробиваться разговоры, пора было сворачивать работу и отправляться обедать. Перебрасываясь потешными репликами, крестьяне подхватили последние срубленные деревца и поволокли к общей куче. Внезапно один из деревенских застыл как вкопанный и, напрягая зрение, забормотал невнятно от удивления.
В десятке метров, на золотистом в лучах солнца пустыре, словно из неоткуда выросла девушка. Одинокая фигура посреди равнины. Редкая трава, да скорее и не трава, а сено, щекотала лодыжки. В прищуренные глаза лезли волосы. Ветер трепал спутанную копну. Девушка оказалась абсолютно голой и, похоже, нагота её ничуть не смущала. Нагота была так же естественна, как купание в реке. Сделав шаг по белесой каменистой земле, она бойко двинулась навстречу крестьянам. Со спины на живот и бедра плавно перетекала огромная татуировка, дневной свет придавал изображенному на золотисто-бронзовой коже воину живые нотки.
Один из работников, что стоял к ней ближе всех, едва заметно толкнул сотоварища в бок, второй многозначительно кивнул.
Босые ступни сминали пучки травы, девушка смахнула с лица досаждающие волосы, поднимая взгляд на заговорившего мужчину.
– Никак, госпожа, заплутали? – склонив голову в почтительно-ехидном поклоне, осторожно спросил крестьянин с забранными в пучок волосами и выбритыми висками.
– Ветер в поле бродит. Не ест, не пьет. Такая красавица не должна быть одна, – добавил второй чуть позже, слегка наклоняя голову вперед и опуская глаза. – Этот лес опасен даже днем.
Девушка по-прежнему молчала. От крестьян смердело чем-то кислым, будто скисшим козлиным молоком. Под ногтями чернела грязь, на коже – высыпания.
– Ты что, немая? – не выдержал самый старый среди них японец, держащийся чуть в отдалении.
Она проигнорировала его вопрос и подошла к срубленным деревьям, лежащим вповалку на траве.
– А-а… – протянул второй, заметив её интерес к результатам их труда.
– Зачем вы срубили деревья? – подала голос девушка, присаживаясь и проводя ладонью по шершавой коре.
– Они заполонили нашу поляну, милостивая госпожа, – маслянисто поблескивая глазами, объяснил первый.
Тут встрял его престарелый помощник:
