– Не беспокойся за меня. – Сжал полотенце в кулаке, и вода просочилась тонкой струйкой на живот китайца. – Смотри, – задрал широкую майку Тео до пупа. – Это я тебе сделал, – завел руку за поясницу и нащупал крошечный шрам на горячей липкой коже. – И этот браслет… ты надел его, потому что никак не мог решить, любишь ли меня. Кто-то другой на твоем месте давно бы избавился от вещи, навевающей неприятные воспоминания, – при этих словах сжал шершавый ободок на худом запястье парня. Сатин помнил каждую черточку, каждую впадинку на золотистой поверхности браслета. – Только ты рыдал бы втихую, вместо того, что поговорить, ты слишком многое держишь в себе, боишься мне признаться. Я знаю много такого, о чем Лотайра даже не догадывается.
Тео смотрел на него затуманенными глазами, лоснящийся от пота, с заплаканным лицом, боясь его отпугнуть. Дыхание пахло алкоголем, наверняка, бутылка так и не дожила до кухни… Что-то дрогнуло в сердце.
– Я не уверен, что у нас всё получится, – прохрипел китаец, не отрывая от него влажного взгляда. Так легко и откровенно. Тео было плевать на то, что он подумает… Может, разозлится. Но ведь он не разозлился. – Я имел в виду, что мы можем и не найти Фрэю. Я хочу, чтобы ты был готов к возможной неудаче. А Эваллё… мы ведь даже не знаем, где Лотайра его держит. Ты ведь уже и сам не веришь, что Эваллё жив.
Верно. Лотайра не дал практически никаких шансов самим найти Эваллё, теперь остается только отыскать самозванца и силой выведать обо всем. Что еще?.. Умолять? Поклясться в вечной службе?
Сатин поджал губы, растягивая их в полоску, и коснулся подбородка Шенг.
– Знаю, – но он не мог ответить, даже отметая последние несколько месяцев, он не мог допустить провала. В любом случае он собирался рискнуть всем. Должно быть, в нем самом что-то переклинило.
– Но не всё так просто, да? – беззвучно всхлипнул Тео.
Пересев на свой матрас, Сатин привалился спиной к деревянному подоконнику. Отвернув лицо, не желая встречаться с вопрошающим взглядом Тео, он молча ждал, когда парень уляжется обратно.
– Тебе идет такая прическа, она открывает шею, с короткой стрижкой ты выглядишь более изысканно, как ваши предки на фотографиях, – сказал парень. – Настоящий аристократ.
– У которых больше нет их семейных ценностей.
– Это неправда. Всё это сохранилось в тебе. У тебя есть твой талант. Память. Ты помнишь и ты верен своей семье.
Какой… семье? Он и себе-то не верен, что тогда говорить о семейной чести?
По голой шее гулял ароматный свежий ветерок, распространяя по комнате теплые запахи молодого мая.
– Послушай меня. Мне важно… Я не хотел ударить тебя сегодня, это вышло как-то…
Холовора запахнул халат и согнул правую ногу в колене.
Парень сделал глубокий вдох. Пытался успокоиться подобным образом.
Глаза уже привыкли к темноте. По комнате не перемещались тени, не дул сквозняк.
– Ты словно умер для меня.
А разве многое изменилось с тех пор? Наверное, он должен что-то почувствовать. Облегчение или покой. Нет, только пустота. У него забрали всё, оставили одну лишь пустоту. Как её заполнить?
Если бы он думал о Тео, он бы не пережил последние полгода. А он хотел жить, и плевать на чьи-то чувства, он хотел жить. Как загнанная скотина на ферме, он думал только о выживании. Тео никогда не узнает об этом. Тео незачем знать о позоре, что он пережил. Кричать – значит жить! И он кричал, чтобы не ощущать себя трупом. Гнилью. Зажимал уши, потому что мерещился шелест червей. Воспоминания рассеялись, то кое-что он отчетливо помнил, некоторые картины врезались в память, мучая его по ночам. Разве теперь он может быть прежним? Когда, закрывая глаза, переносится назад во времени. Как он скажет об этом? Это всё сидит внутри. Это отвращение.
– Когда я проснулся и понял, что могу больше никогда не увидеть тебя – мне стало страшно. А потом я узнал, что ты исчез, испарился как дым. Твои близкие искали тебя, всё время искали. Я больше не связывался с ними, но я должен был сам найти тебя. Мне лишь надо было поговорить с тобой, но я трусливо боялся увидеться с тобой… а между тем, ты как сквозь землю провалился. И когда я все же нашел тебя… мне не хватило духу тебе признаться… я столько времени искал тебя, и вот так струсил в конце… Когда я садился на самолет, я не понимал, что творю! Не осознавал… всё перемешалось в голове. Ведь надо было повернуть назад, вырвать тебя из лап полиции и всё им объяснить! – колени Тео дрожали, когда он поднимался с футона. Длинная расклешенная майка и широкие бриджи промокли от пота, но это не раздражало. Непривычные для Тео пастельные тона.
– Что ж, теперь уже поздно кому что-либо объяснять.
Парень отбрасывал на него тень, и Сатин ощущал этот прожигающий взгляд.
– Кому-либо – нет. Я согласен, да, кому-либо объяснять уже поздно… но, а как же ты сам?
Он почти что чувствовал повышенное сердцебиение Тео, ритм сбивчивого дыхания, лихорадочное волнение в округлившихся глазах.
– Я? – Сатин наклонился вперед, потирая колено, прижатое к матрасу. Поднял взгляд: – Ты куда?
Парень включил верхний свет и нагнулся над своей кожаной сумкой.
