– Какое тревожное начало, – иронично протянул отец. – И что хочешь сказать мне этим?
Под потемневшим небом слабо поблескивали его волосы и кожа, одежда переливалась. От Сатина исходил аромат Mexx Ice Touch, перебивая мусорное амбре. Этот аромат всегда напоминал Эваллё об отце.
Концертная площадка «Enkeli» оглашалась сотнями голосов. Они требовали группу.
Хотелось отойти подальше и полюбоваться отцом со стороны. Шею огибал плиссированный воротник, оставляя треугольник голой кожи под ключицами, по бокам развевались легкие разрезанные рукава. Лицо и тело покрывали рисунки, благодаря чему особенности фигуры сглаживались.
Ветер колыхал одежду Сатина, и ткань упорно задевала руку Эваллё, щекоча по коже, что вызывало такое внутреннее напряжение, как если бы по руке ползла сороконожка.
– Огнецвет вдолбил себе в голову, что ты защитил Маю. Хоть какая-то от тебя польза.
– Защитил? Громко сказано. Драгоценный Маю не пострадал, а вот что с Эваллё тебя никогда не заботило.
– Если с Маю что-нибудь случится…
Эваллё повысил голос:
– Я ему не нянька. Это ты виноват. Ты упустил Маю на целых четыре года, когда мне нужен был брат.
Поднявшись на ноги, парень взглянул на отца:
– Ну что же ты? Давай, скажи это. Скажи, что твой сын – размазня. Падает в обмороки, блюет от вида крови, такой слабый, что мать боится оставлять его надолго одного, потому что он может свалиться с лестницы или разбить лоб об зеркало. И если о нем узнают, это навсегда испортит имидж его отца.
– А может мне лучше сказать, что у него нездоровая фантазия?
– Ты прекрасно знаешь, моя фантазия здесь ни при чем.
– Эваллё, какая муха тебя укусила? То, что в тебе якобы просыпается какая-то сраная сила, – далеко не все твои идиотские выкрутасы. Различаешь сотни запахов, надо же… Лучше забудь об этом, обо всем, пока не стало хуже.
Сатин сверлил его испытывающим взглядом, а он не предпринимал ни единой попытки защититься от отцовских нападок.
Эваллё обещал себе, что больше не станет потворствовать слабости, не позволит кому-то выводить себя из равновесия. Он обещал и матери, что переосмыслит своё поведение. И всё, что он сейчас мог – это молча беситься, наблюдая за тем, как Сатин поливает его грязью.
– Выкрутасы?.. – пробормотал Эваллё в растерянности, сознавая, что ведет себя дерзко, – чего он, по правде говоря, делать не хотел, но теперь затушить внутренний вулкан было не так-то просто. – Ты думаешь, я всё вру, да? И боишься, что кто-то узнает, что у твоего сына не всё в порядке с головой?
Тут, как обычно любил делать, Сатин проигнорировал его слова и резко сменил тему, заговорив более спокойным тоном:
– Тебя отправляют в армию?
Эваллё бесило, когда Сатин пропускал его слова мимо ушей.
Парень закатил глаза. Если Сатин захочет испортить кому-то настроение, то всю душу в это вложит.
– Рабия тебе сказала?.. Не удивлюсь, если они меня там разыскивают. Еще не явился в военкомат, а меня уже можно причислить к разряду дезертировавших солдат.
Оттого что очень быстро говорил, Эваллё снова почувствовал дурноту и уперся рукой в мусорный контейнер.
– Я не могу отпустить тебя в армию. Там быстро поймут, что к чему, – напрягся Сатин, – и подвергнут тебя подробному исследованию. В лучшем случае всё для тебя завершится на электрическом стуле.
– Да ты даже не представляешь, что я пережил! Как можешь ты говорить мне такое?!
Сатин опустил взгляд, уголки его губ дрогнули в усмешке.
Следующие слова Эваллё выплюнул Сатину в лицо:
– Всё что ты знаешь об этом мире – это ты сам, твои деньги, твои удовольствия и твоя музыка. Может тебе стоит сменить профессию? Кажется, ты поднаторел с этим. С твоим-то божественным телом деньги лопатой загребать будешь, постой… ты, кажется, их уже загребаешь! Да эти жалкие шлюшки в очередь встанут. Ведь нашей многострадальной репутации уже ничто не навредит.
– Мои дела не должны тебя касаться. Я не хотел для тебя такой же судьбы, радуйся, что не пошел по моим стопам!
– Такой же судьбы… но терпеть твой говнистый характер приходится нам. Ты позоришь нашу фамилию! Ты совершенно не думаешь, как твоя жизнь может отразиться на нас! Думаешь, Фрэе приятно каждый день слышать от друзей, какой еще скандал учинил её отец?
– Да как ты смеешь со мной так говорить?! Я – твой отец, а не кто-то левый с подворотни!
– Ну, конечно, как членом работать – ты знаешь. Ума не надо!
– Кто тебя за язык дергает, мелкая дрянь!?
Сатин зажал его подбородок в пальцах и грубо выпустил, наверняка борясь с желанием свернуть ему челюсть.
Эваллё низко рассмеялся и похлопал себя по груди:
– Ну вот, до чего дошли… Папа, я – парень. А если плохо видно, разуй глаза пошире.
Сатин замахнулся и ударил его в челюсть. От удара засвистел воздух. Эваллё врезался спиной о ребро контейнера. Хлопок на миг оглушил, в голове загудело. Что-то тихо хрустнуло в висках, из носа снова потекла кровь.
– Провалился бы ты!
Накрывая нос ладонью, Эваллё выдал сквозь сжатые зубы:
– Ты так жалок. Тебя избивают, ты бьешь меня… Сатин, когда всё это кончится?
Веко задергалось от нервного тика. Сатин вцепился в его плечи и рывком повернул к себе.
