– Избивают? Меня?! Да что ты несешь?!
Эваллё напряг мускулы на руках и оттолкнул Сатина. Вся ярость вылилась в один короткий удар. Мужчина медленно распрямился, поворачивая лицо.
Кровь забила носоглотку. Судорожно сглотнул, ощущая неловкость. Бить Сатина, когда тому вот-вот на сцену, это слишком низко. Но пускай отец знает, что перед ним не запуганный ребенок, а взрослый человек. Ничего смертельного, лицо не пострадало.
– Позволишь себе еще раз поднять на меня руку и вылетишь из нашей семьи, как пробка из бутылки.
Разговор окончен. Сатин шагнул на ступеньку.
– К чему этот цирк? – Эваллё вздохнул полной грудью, проглотив ком в горле. – Только со мной ты настоящий! Покажи всем, какой ты на самом деле добрый и внимательный!
– Ты глубоко пожалеешь об этом, Эваллё. – Сатин резко обернулся и застыл, потрясая указательным пальцем. – Ты пожалеешь о своих словах!
– А я уже жалею! Каждую минуту жалею, что ты мой отец! Благодаря тебе вся моя жизнь – сплошные сожаления! Меня уже тошнит от тебя!
Дверь на задний двор открылась, и в проеме обрисовался Тео.
– Долго тебя еще ждать? – потребовал парень, глядя на Сатина. Потом заметил Эваллё. В этом взгляде было многое: уважение, избегание, безразличие.
Зрители упорно скандировали имена участников.
– Пять минут ничего не решат.
– Я бы дал тебе хоть целый час…
– Пойдем, я не могу оставить тебя одного в темноте, – сказал Сатин, возвращаясь к сыну и беря того за руку. Ладонь отца была горячей, но сухой.
– Ты – ненормальный, сначала говоришь, чтоб я провалился, – тихо заговорил парень, краем глаза отмечая нетерпение на лице Тео, – а потом не отпускаешь от себя.
Заметив выражение лица Сатина, смотрящего на него с укоризной, Эваллё вздохнул.
– Рукоприкладство совсем необязательно, я и сам могу дойти.
Сатин ослабил хватку, но руки не выпустил. Не предприняв ни одной – даже самой слабой – попытки высвободиться из хватки, Эваллё последовал за отцом.
Накануне Сатин крупно повздорил с кем-то, сорвав злость на Рабии и на детях. Усмирить его удалось только бабушке, но позже Сатин продолжил притирки по телефону. Рабия заперлась в спальне, не желая его видеть, Маю разревелся.
Ближе к вечеру за отцом заехали ребята и пригласили того покататься. Эти парни из фургона встревожили Эваллё. Всё время смешливого диалога с Сатином мальчик наблюдал за ними. Что-то было в них отталкивающее, враждебное. Холовора назвал Эваллё глупым ребенком, которому мерещится всякая чертовщина, и взобрался в фургон своих друзей. Мальчик побежал за фургоном. Из опущенных окон кабины и изнутри салона раздавались громкие голоса и неприятная музыка.
– Гляди, там, кажется, твой сынуля.
Правая задняя дверь фургона была прираспахнута. Чтобы с пьяных глаз не вывалиться наружу, парень ухватился за её створку.
Вторая дверца открылась, и показался Сатин. Зрачки у отца были расширены, а движения стали ну уж совсем утрированно-сценическими.
Тон его голоса был не приказным, а просящим.
– Эваллё, иди домой!
– Сбавь скорость! – крикнул бритый парень человеку за рулем.
– Заче-ем?! – донесся недовольный возглас спереди.
– Сатин разговаривает с сыном, – за чем последовало всеобщее гоготание.
Придерживаясь за верх дверцы, Холовора махнул сыну рукой, как бы показывая дорогу назад.
– Иди к маме. Да что с тобой?! Возвращайся домой!
– Только вместе с тобой! – крикнул ему Эваллё.
– Нет. У меня другие планы.
– Слух, малявка, не спорь с отцом.
Сидящий на краю фургона парень уткнулся носом в черные волосы Сатина. Холовора поднялся с колена, пытаясь выпрямиться во весь рост, образуя с асфальтом острый угол; брюки сползли на бедра, являя глазам плоский живот. Сатин высунулся из фургона, но тот, другой парень усадил его обратно.
Подстрекаемый любопытством, третий завсегдатай фургона навис над головами сидящих парней:
– Опа! Малец!.. А? Холовора, тебе вообще говорили, для чего презервативы нужны?
Квадратное лицо третьего было коричневым от загара.
– Вот как раз от таких случаев и нужны, – он тыкнул в Эваллё пальцем. И смуглое лицо, и эти сальные пальцы блестели, как от жира.
Ветер хлестал в лицо, а небо затягивали тяжелые облака. Фургон продолжал ползти, мальчик заметно отставал, силясь не потерять из вида белую рубашку отца. Завязки почти распустились. Сатин нервозно поправил съезжающий рукав. Загорелый пацан откинул с его шеи длинные локоны и обслюнявил кожу своим языком.
Чудовища! Мир чудовищ и похоти, который утянул отца Эваллё. Мир монстров с их волосами, слюнявыми ртами и гормонами. Было время, когда мальчик еще верил в благоразумие своего отца, надеялся, что тот вскоре одумается. Нос защекотало. Эваллё, тяжело дыша, остановился. Глаза прожгло, и вскоре Сатина заволокло мутной пеленой. Почувствовал соленые дорожки на губах. Тогда на дороге, он ощутил себя брошенным ребенком, которого выставили на улицу, а дверь домой заперли.
Посмотрев на него с осуждением, Сатин поднялся на ноги, взялся за дверную ручку, закрыл одну сворку, а потом и другую.
Утром следующего дня Эваллё стоял у закрытой двери спальни родителей, вслушиваясь в тишину.
