После таинственной и преждевременной смерти пергамского царя Аттала III (133 год до н. э.) все его царство было поглощено Римской республикой, правда, после подавления восстания, поднятого побочным братом Аттала III Аристоником под именем Эвмена III – сыном царя Эвмена II от эфесской кифаристки, как полагают большинство античных и некоторые современные историки, или просто самозванцем, что тоже не исключено. Так вот, Аристоник поднял на борьбу рабов и бедноту, по свидетельству Страбона, которое мы приведем ниже, обещая им – задолго до Кампанеллы! – справедливую жизнь в городе Солнца, который они все построят после победы… Интересно, что идеологом восстания был римский философ Гай Блоссий, бывший некогда другом и советником убитого реформатора Тиберия Гракха и прозванный современными историками «античным Карлом Марксом». Попытка не удалась: после четырех лет сопротивления восстание было подавлено, Аристоник пленен и казнен, Блоссий покончил с собой. Страбон так пишет об этом восстании: «За Смирной идет городок Левки. После смерти Аттала Филометора Аристоник склонил этот городок к восстанию. Аристоник считал себя потомком царского рода и стремился захватить царскую власть. После нанесенного Аристонику эфесцами поражения в морской битве у берегов Кимы он бежал из Смирны; затем он направился в глубь страны и быстро собрал толпы бедняков и рабов, привлеченных обещанием свободы, назвав их “гражданами Солнечного града”. Сначала он совершил вторжение в Фиатиры, потом ему удалось захватить Аполлониду и обратиться против других крепостей. Впрочем, он недолго продержался; города немедленно послали против него большие силы, причем им оказали помощь Никомед Вифинский и каппадокийские цари. Затем прибыло 5 римских послов, а после этого – войско под начальством консула Публия Красса, а потом Марка Перперны; последнему удалось закончить войну, захватить живым в плен Аристоника и отослать его в Рим. Аристоник, таким образом, кончил жизнь в темнице»[280] («География». Книга 14, гл. 1, п. 38). Исходя из контекста, есть веские основания полагать, что нами обнаружен наиболее подходящий источник для названия утопии фра Томмазо.
Изыскивая иные возможные влияния на утопию Кампанеллы, нельзя не вспомнить фундаментальный труд «О Граде Божием» Блаженного Августина, великого столпа Церкви, который, правда, не пользовался у фра Томмазо таким же непререкаемым авторитетом, как Фома Аквинский. Впрочем, тот же Валла в похвальном слове последнему приводит такое общее мнение, с которым, правда, сам не вполне согласен, но сейчас не это важно: «Я знаю, что некоторые, произносившие речь об этом предмете в этот день и с этого места, не только не ставили ни одного из учителей Церкви подле Фомы, но даже предпочитали всем. Почему ни одного мы не должны ставить подле него, они доказывают тем, что некий брат безукоризненной жизни увидел во время моления Августина, которого считают наипервейшим из богословов, и одновременно Фому, каждый из них был наделен удивительным сиянием, и [этот брат] услышал, как Августин сказал, что Фома равен ему по славе. Почему же его можно поставить впереди всех, они обосновывали здесь тем, что говорили, что он для доказательства приложил к богословию логику, метафизику и всю философию, которую наивысшие учителя определяли едва ли не как первейшую погибель»[281]. Но не в этом дело. Мысль Августина, которую мог иметь в виду Кампанелла, заключается в практически изначальном (с момента грехопадения ангелов) сосуществовании «Града Божиего», «Иерусалима», святого – и града земного, «Вавилона», грешного – то есть человеческого общества, в котором можно узреть и государство, тем более что употребленное Августином
