Но в итоге фра Томмазо всегда возвращался к самоутешительной мысли о том, что все, происходящее с ним, – по воле и предвиденью Бога, значит, такова его участь, и все на благо; в конце концов Бог освободит его, пусть даже это будет освобождение через смерть. «Бог дает нам жизнь, и Бог нашу жизнь хранит; и все наше счастье зависит от Него… Да дарует Бог мне сохранить мое смертное дыхание, пока я не узрю тот славный день, который, наконец, поразит сынов смерти! … И вот я молюсь, я, долгие годы бывший объектом презрения для дураков, мишенью для неблагочестивых людей, день за днем испытывающий новые боли и муки: сократи эти мучения, Господи, успокой мои горести, ибо Ты еще не переменил свой план [насчет меня], я хочу отсюда воспарить к предвиденной свободе… Измени зло во благо! Я же возношу себя на такую высоту, где я сольюсь с Тобой, а Ты – со мной! …Кто знает, какой рок мне предназначен? Всевышний сохраняет молчание, и не знаю я, раздор или мир пребывал со мной в прежнюю [пору] жизни. Филипп заключил меня в еще более горькую тюрьму, тому уже три дня прошло – но не без Божьей воли. Пребудем же в том, что Бог предписал; Он не делает зла… Состарился ли Он иль перестал на все обращать внимание? Нет, один и тот же Бог и создал, и правит. Он распутает запутанный моток пряжи»[381].
«Связанный – и вместе с тем свободный; не один – но в одиночестве; громок средь тишины, я побеждаю своих врагов! Люди думают, что я – глупец в этом подлом мире, полном зла; Божья Мудрость приветствует меня, мудреца, с высот небесного трона. На высоте я связан, с моими крыльями, на угнетенной земле; моя ликующая душа заключена в горестных оковах плоти; и хотя порой бремя становится невыносимым, эти перья возносят меня прочь от Земли. Борьба сомнений доказывает мощь воина; любое время коротко по сравнению с вечностью; нет ничего легче бремени, нести которое – удовольствие. Я увенчиваю свое чело изображением любви. Уверен, что скоро мой радостный полет поспешит туда, где все прочтут мои мысли без того, чтобы их произносить»[382].
Впереди, однако, были еще долгие годы заключения.
По делу о Калабрийском восстании Кампанелла провел в тюрьмах Неаполя 27 лет. Испанцам так и не удалось довести до конца «светское» дело против него, так что даже все следственные материалы к 1620 году оказались утраченными. Это обнаружилось, когда очередной вице-король, кардинал Борджа и Веласко, хотел «поднять» дело для изучения в связи с постоянными жалобами узника на несправедливость его заточения (согласно одной из версий, документы намеренно уничтожил канцелярист за взятку, полученную от друзей Кампанеллы). Столь долгий срок во времена, когда суд и наказание, как правило, свершались быстро, был обусловлен обозначенными ранее причинами: Кампанелла подавал постоянные прошения о переводе его в Рим, в ведение инквизиции, та просила испанцев выдать его, а те, справедливо полагая, что мятежный монах найдет там себе покровителей и заступников, которые его освободят, отказывали. Условия его заключения не были одинаковы, периодически ему то запрещали, то разрешали писать, и он то мог принимать посетителей и даже преподавать, то его бросали в оковах в сырое и мрачное подземелье. Всякое бывало. Данные о сроках его пребывания в трех замках противоречивы, не единожды он возвращался в ту же тюрьму, которую покидал ранее. Восстановить в точности хронологию и очередность его пребывания в застенках, как и в случае с его пребыванием в тюрьмах и монастырях Рима, не представляется возможным. Посильную картину, с привлечением разночтений, конечно же, дадим.
Сам фра Томмазо не раз писал о своих тяготах прозой и стихами. «Вот уже 12 лет, что я страдаю и источаю свое страдание всеми чувствами. Мои члены были растерзаны семь раз, невежды проклинали и оскорбляли меня, солнца моим глазам не показывали, мышцы мои были разорваны, кости поломаны, мясо висело клочьями. Я лежу на голых камнях, в оковах, крови моей пролилось несметное количество, пищи дают мне мало и она тухлая. Разве, о Боже, этого недостаточно, чтобы надеяться, что Ты защитишь меня!»[383] «Кто-то зовет это прибежище Пещерой Полифема, кто-то – Дворцом Атланта, кто-то – Критским Лабиринтом или самым глубоким рвом Ада. Знание, благодать, милость – всего лишь пустая мечта в этом ужасном месте. Ничто, кроме страха, не обитает здесь. Священное место тайной Тирании!»[384]
