В трактате «Бог и предвиденье» Кампанелла отражает идею, вошедшую в его знаменитую утопию «Город Солнца», о том, что все зиждется на трех прималитетах (первоначалах бытия, обозначенных, согласно Ж. Делюмо, еще Блаженным Августином), метафорически представленных как сподвижники верховного правителя, Великого Метафизика, а именно – Мощь, Мудрость и Любовь: «Ведь всякое сущее есть постольку, поскольку может быть, обладает возможностью бытия… А то, что может быть, осознает свое бытие, ибо если бы оно не ощущало самого себя, то и не любило бы свое бытие, и не стремилось бы избежать пагубного врага, и не следовало бы за другом, охраняющим его бытие, как поистине поступают вещи. Знание же исходит из мощи: мы ведь не знаем того, чего не можем знать, и, напротив того, можем знать многое, чего реально еще не знаем… И все сущности испытывают всегда и повсюду любовь к себе самим»[84]. В «Великом итоге» обозначено, что ими распоряжается Бог, говорящий: «Я предоставлю им действовать, чтобы рок, зависящий от моей воли, руководил ими с необходимостью моей мощи таким образом, чтобы они соразмерялись в гармонии, зависящей от моей мудрости»[85]. При этом Кампанелла четко указывал, несмотря на свой гилозоизм и одушевление природы, что мир не есть Бог, не разделяя учения пантеистов (в том числе Бруно), так как Он не смешивается с материей; этому же препятствует признание бесконечности Вселенной, ибо в таком случае она являлось бы равнозначной Богу. И цитирование Кампанеллой мысли Вергилия о том, что Бог находится во всех вещах, отнюдь не означает признания его правоты. Этот фрагмент из «Богословия», однако, весьма показателен в том отношении, как фра Томмазо рассуждал о вечности материи при изменяемости ее форм: «(В природе) нет уничтожения, есть только превращение… Мы не знаем, чем были в материнской утробе, и еще меньше знаем, чем были, находясь в семени отца или являясь кровью и хлебом, из которого произошла кровь, и травой, из которой произошел хлеб, и это изменение поэты уподобляют движению вод Леты. Действительно, как всегда различна вода в реке, так постоянно изменяются и вещи физического мира. И когда они изменяются, то превращаются не в одну какую-либо вещь, но во многие; так, мясо коровы становится дымом, и паром, и навозом, и мочой, и многими иными вещами. И как типографский шрифт постоянно употребляется для составления новых страниц и постоянно разбирается, так и всякая телесность подвергается превращениям, и смерть одного служит зарождению многих, и из многих смертей рождается новая вещь. И однако в целом жизнь едина, подобно тому, как в человеческом теле хлеб, умирая, оживает как кровь, а кровь умирает, чтобы стать плотью и жизненным духом, и он уже не помнит, что был кровью, и так многочисленные страдания и наслаждения, смерти и рождения создают жизнь одного-единственного тела. Нам предшествует не постоянная жизнь одного организма, но поток жизни, состоящий из жизней и смертей, сменяющих друг друга в потоке, и так многочисленные превращения составляют из многих смертей и рождений жизнь мира, и, однако, ничто не умирает, потому что Бог не позволяет умереть тому, чему он дал бытие. Это понял Вергилий, сказав, что смерти нет и что Бог находится во всех вещах»[86]. В полном согласии с древними философами, представлявшими шар идеальной фигурой и придававшими такую форму не только миру, но и даже, как Ксенофан Колофонский (кстати, эмигрировавший от нашествия персов из Ионии в Великую Грецию, то есть на юг Италии), Богу, Кампанелла писал в трактате о чувстве и магии: «Всему мирозданию же для движения хватает [вращающегося] круглого обличья»[87] (книга 1, гл. 13).
