С течением времени условия содержания Кампанеллы несколько улучшились, ему даже дали возможность писать: разумеется, не по благости душевной, но очевидно, для получения нового материала для исследований. 28 августа расследование было завершено, 4 сентября был объявлен приговор: фра Томмазо освобождался с предписанием в недельный срок отбыть в Калабрию под монастырский надзор и с обязательством отныне исповедовать философию Аквината, а не Телезио, как это сформулировано в опубликованном Л. Фирпо протоколе: «Под страхом самой тяжелой кары отныне придерживаться во время дебатов, проповедей и обучения учений святого Фомы и осуждать таковые Телезио»[116]. Однако Кампанелла рискнул поступить иначе: вместо родных мест он направился прямиком в Рим. Подробности неизвестны, но по последствиям его поездки резонно предположить, что его могущественные неаполитанские друзья и доброжелатели снабдили его достаточными гарантиями того, что он был вправе нарушить предписание. Также не лишено оснований наше предположение о том, что и доминиканский провинциал вполне мог «защитить» молодого монаха своим благословением, ведь «просто так», волюнтаристски и безнаказанно, нарушить волю Церкви Кампанелла не мог – ранее уже было показано, что его провозглашаемые советскими авторами самовольными отлучки (в Козенцу к умирающему Телезио, в Неаполь для публикации трактата) на самом деле вовсе таковыми не являлись; вряд ли следует делать исключение и в данном случае. Выдвинутое нами предположение покровительства доминиканского провинциала Кампанелле вкупе с прежними заступничеством и хлопотами Полистены «в пику» папскому нунцию отчасти доказывается реальным вооруженным столкновением братьев-доминиканцев с папскими инквизиторами в Неаполе чуть позже, в 1595 году, известным как «доминиканский бунт» (во времена юности Кампанеллы доминиканцев в девяти «великих» неаполитанских монастырях начитывалось 682 человека): тогда мятежные монахи, изгнанные нунцием из одного из монастырей, при поддержке собратьев взяли свою прежнюю обитель штурмом и держались в ней три месяца, с 1 апреля до 22 июня. Интересно процитировать фрагмент послания в Рим в 1604 году папского нунция в Неаполе кардинала Джакопо Альдобрандини: «Знайте, что нет во всем королевстве религиозной конгрегации более разнузданной, нежели доминиканцы, творящие здесь чудовищные вещи любого рода»[117]. Ж. Делюмо также полагает, что более либерально и доброжелательный настроенный по отношению к Кампанелле Полистена (по сравнению со своим предшественником Понцио-старшим) не только порекомендовал фра Томмазо тосканскому герцогу, но и своей властью калабрийского провинциала фактически кассировал предписание инквизиции об отправке Кампанеллы на родину.
Нет смысла расписывать впечатления, которые произвел на молодого монаха Рим, хранивший в то время гораздо больше античных памятников или их величественных руин, чем их дошло до нашего времени. Безусловно, для него этот город был не только и не столько центром средоточия сильнейшей власти на Земле – римского папы, наместника Христа, сколько живым свидетельством той древней славы римлян, о которой он столько читал в трудах Ливия и Светония, Полибия и Плутарха… Он, надо полагать, сразу и навсегда полюбил этот город, несмотря на то, чтό позднее ему придется в нем пережить и испытать. В узилище, корпя над трактатом об Испанской монархии, он тепло и любовно напишет: «Roma, Рим, если переставить буквы сзади-наперед, есть Amor, Любовь» (из главы III «О первой причине империй, а именно – Боге»)[118].
