Встречаемое порой утверждение, что Кампанелла практически отказался от «обороны» (можно было бы сказать – защиты, если бы под этим не стал подразумеваться отказ от услуг адвоката), – не просто ошибочно, но откровенно ложно, свидетельством тому – три его работы: «Декларация», написанная в замке Кастельветере сразу после ареста, в сентябре 1599 года, и две «Защиты» (или «Схемы защиты»), созданные в Неаполе между апрелем 1600-го и июнем 1601 года – то есть до пытки «велья», фактически завершившей дознание (в предыдущей главе эти документы были упомянуты с некоторыми цитатами, позволяющими оценить все красноречие и эрудицию автора). Кроме того, он не преминул запросить для следствия бумаги из Падуанского университета, в которых было прописано, что поступивший туда фра Томмазо Кампанелла – подданный Испанской короны, то есть вроде как бы никогда не злоумышлявший на королевскую власть. Но под градом тяжких обвинений и улик все это помогало мало. Об этом – чуть позже, так как сначала следует четко обозначить двойственность положения Кампанеллы, которая, с одной стороны, ставила его, что называется, между молотом и наковальней, но с другой, в то же самое время, при стойкости и умелом маневрировании событиями позволяла избежать гибели путем опасной игры на противоречиях между Церковью и Испанской монархией. Говоря короче и проще: как испанско-подданный, обвиненный в мятеже, он должен был быть судим и наказан светской властью испанского вице-короля; как монах, т. е. лицо духовное, обвиненное в ереси, он должен был быть судим и наказан духовной властью в лице инквизиции. Какая бы из сторон ни захотела с ним расправиться, скажем так, самостоятельно, она неминуемо ущемляла бы права другой. Сговориться и раздавить опасного монаха вместе как-то не совсем получалось. Нельзя сказать, чтобы Рим так уж хотел спасти Кампанеллу, допустим, из жалости к светочу разума или потому, что он, вольно или невольно, играл ему на руку, подтачивая чужеземное господство там, где его жаждал обрести папа (тогда папству тем более следовало устранить его как опасного свидетеля). Нельзя сказать именно потому, что это инквизиция жесточайше пытала Кампанеллу на деревянном колу в продолжение 36 часов. Странная форма жалости и покровительства, не так ли? Так что язык не повернется говорить о каком-то покровительстве Рима, по крайней мере в начале страстей Кампанеллы. Но вместе с тем испанцы постоянно обвиняли Рим в том, что он покрывает главного бунтовщика. Единственная схема, которая могла бы удовлетворить обе стороны, это чтобы Церковь обвинила Кампанеллу в ереси и, удостоверив это, передала его для казни светским властям согласно подобного рода протоколу, прописанному в отношении Бруно, такого же монаха-доминиканца: «Называем, провозглашаем, осуждаем, объявляем тебя, брата Джордано Бруно, нераскаявшимся, упорным и непреклонным еретиком. Посему ты подлежишь всем осуждениям церкви и карам, согласно святым канонам, законам и установлениям, как общим, так и частным, относящимся к подобным явным, нераскаянным, упорным и непреклонным еретикам. И как такового мы тебя извергаем словесно из духовного сана и объявляем, чтобы ты и в действительности был, согласно нашему приказанию и повелению, лишен всякого великого и малого церковного сана, в каком бы ни находился доныне, согласно установлениям святых канонов. Ты должен быть отлучен, как мы тебя отлучаем от нашего церковного сонма и от нашей святой и непорочной Церкви, милосердия которой ты оказался недостойным. Ты должен быть предан светскому суду, и мы предаем тебя суду монсиньора губернатора Рима, здесь присутствующего, дабы он тебя покарал подобающей казнью, причем усиленно молим, да будет ему угодно смягчить суровость законов, относящихся к казни над твоею личностью, и да будет она без пролития крови и членовредительства[207]. Сверх того, осуждаем, порицаем и запрещаем все вышеуказанные и иные твои книги и писания как еретические и ошибочные, заключающие в себе многочисленные ереси и заблуждения. Повелеваем, чтобы отныне все твои книги, какие находятся в святой службе и в будущем попадут в ее руки, были публично разрываемы и сжигаемы на площади св. Петра перед ступенями и как таковые были внесены в список запрещенных книг, и да будет так, как мы повелели. Так мы говорим, возвещаем, приговариваем, объявляем, извергаем из сана, приказываем и повелеваем, отлучаем, передаем и молимся, поступая в этом и во всем остальном несравненно более мягким образом, нежели с полным основанием могли бы и должны были бы. Сие провозглашаем мы, кардиналы генеральные инквизиторы, поименованные ниже…»
