Известно было только одно, что к «сознательным» Лаврентий чувствовал недоверие: ему говорили о них, что это те самые люди, которые собираются уничтожить в государстве порядок, а он любил во всяком деле порядок. Они восставали против богатых, а Лаврентий не мог причислять себя к беднякам.
После долгих дум он решил наконец поговорить с руководителем «сознательных», которого считал умнее, а потому и вреднее других. Лаврентий шел к нему не спорить, а только сказать в глаза: «Знай, что я, Лаврентий Ширяев, ненавижу тебя: негодяй ты!»
Он не застал Солдатова дома, и опечаленный, в тяжком молчании воротился домой. Во второй раз уже не пошел к «сознательным» и решил для притупления переживаемых им душевных тревог запить. Тайком, в одиночку, напился допьяна и в пьяном виде был мрачен и страшен.
Проспавшись, испытывал только жгучий стыд и унижение: вино не облегчило ему души, не избавило от тяжелых дум.
Еще замкнутее, еще отчужденнее стала жизнь Лаврентия.
Наконец, он пришел к какому-то выводу: да, можно иметь такое богатство, как у него, Лаврентия; можно иметь вдоволь хлеба и все необходимое – но какой ценой? Ценой анафемского, сверхчеловеческого труда, и так, чтобы кости трещали и перед глазами зеленые круги ходили.
А жизнь – где она?
Такой ли должна быть жизнь человека на земле? Ведь, кроме труда, должны же быть и какие-нибудь радости?
И оглянулся Лаврентий на всю свою жизнь – на жизнь отца и брата, на жизнь деревни, полную невероятного труда и во всей этой жизни не нашел одного: радости.
Однажды под вечер праздничного дня пришел к нему Солдатов и сказал, что хочет с ним поговорить.
– Что ж, говори! – сумрачно окинув его неласковым взглядом, ответил Лаврентий.
– «Трезвенники» приглашают тебя вступить в общество трезвости. Что ты на это скажешь?
Лавр покраснел.
– Скажу, что я и без того почти что не пил вина, а ежели намедни выпил, то в этом сам каюсь и этого стыжусь. От думы напала тоска на меня, я и попробовал вином ее разогнать. Однако ни радости, ни успокоения мыслей от этого не получил. Теперь дал зарок не пить больше. А что касаемо вступления в ваше общество, то я и без этого был один раз в Кандалах на вашем собрании и остался вами доволен. Но чтобы вступить в члены, для этого мне надо кое-что узнать от вас.
– А именно?
– Насчет трезвости – дело ясное: не пить, членский пай вносить. Но скажи ты мне чистую правду…
Лавр поднял на Солдатова свой сумрачный взгляд.
– Скажи мне: только одну трезвость вы проповедуете? В вине и без проповеди никто ничего хорошего не видит. Но что вы за люди? Про вас говорят, что вы хотите устроить бунт крестьян, уничтожить всякий порядок! Скажи мне сам за себя – ты-то чего хочешь? Давно собирался спросить… Знаю, не простой ты фершал! Ты – уче́ной, умно́й: остальные все идут за тобой…
Лавр тяжко, с подавленной ненавистью смотрел на маленькую, но крепкую фигуру Василия Солдатова.
– Сейчас скажу! – спокойно ответил Солдатов, погладив свои густые стриженые усы. – В настоящее время все видят, что крестьяне, несмотря на то, что их десятки миллионов, не смогут ничего поделать без городских рабочих; поэтому я против крестьянских бунтов и крестьянских беспорядков до тех пор, пока не начнут революцию рабочие в городах… Только тогда крестьяне должны поддержать рабочих. Если это случится – произойдет замена существующих порядков новыми порядками, вот и все!..
Лавр глубоко, облегченно вздохнул и сказал, вставая:
– Здесь разговору нашему помешают. Пойдем пройдемся, поговорим подробно! Коли так – нам есть о чем разговаривать. Айда!
Так произошло вступление Лавра не только в «трезвенники», но и в сельскохозяйственное общество, под которым подразумевалась организованная кучка сознательных. Это привело Лавра к появлению на губернском банкете в числе уполномоченных от крестьян восемнадцати волостей уезда.
На вечернем собрании в управе, в большом высоком зале заседаний крестьяне сидели на своих скамьях как в театре – чинно и серьезно взирая на длинный, ярко освещенный стол впереди, накрытый зеленым сукном. За столом заседало несколько хорошо одетых господ, и в центре их – предводитель дворянства – лысый человек во фраке, с черной бородкой, с туго накрахмаленной грудью. Он и был председателем собрания. Обращавшиеся к нему с вопросами называли его вашим сиятельством. Неподалеку от него сидел человек в щегольской суконной поддевке, молодецкой наружности с бриллиантом в перстне на указательном пальце. Бриллиант, горевший синеватым огоньком, занимал многих. После всех появился глубокий старик с хищным ястребиным лицом, одетый очень плохо, почти как нищий, но все встали при его появлении, а он, сгорбленно опираясь на палку, прошел на приготовленное для него место за столом.
– Кто это? – тихо спросил Лавр сидевшего с ним рядом депутата – крестьянина почтенного вида.
– Аржанов! – значительно ответил сосед и добавил: – Сорок миллионов!. У его крыльца мужики по нескольку дней сидят да плачут!
Председатель позвонил в колокольчик и сказал несколько невнятных слов, приглашая ораторов записываться в очередь.
Начались речи.
