– В прошлый раз, – начал он, остановясь, – встречается мне на площади поп Матюшинский – самый главный из них ябедник – и говорит: «Что это я тебя никогда в церкви не вижу? Что ты, молоканин али еще какой веры? И потом, говорит, дошло до меня, будто ты разные бредни мужикам болтаешь, умствуешь относительно священных таинств и прочее? Это как? Ты смотри у меня!» – «Я, говорю, батюшка, не молоканин, а только что в церковь хожу, когда есть к тому мое желание и опять же время, а загонять меня туда силой – что толку? Что же касаемо разговоров с мужиками – то, конечно, мы, мужики, обо всем промежду себя говорим, а понятия ни об чем по глупости нашей не имеем. Вы бы, говорю, как пастырь духовный, должны объяснить нам, наставлять нас! Я, мол, и то вот все собираюсь спросить вас: растолкуйте мне, как надо понимать таинства: что – все они равны между собой или нет?» Он подумал и – строго таково – говорит: «Конечно, все равны, а тебе – что до этого?» – «Да как же, говорю: коли все равны, расценка-то у вас им разная: за исповедь берете две копейки, а за свадьбу пятнадцать рублей! Коли все равны, то все бы их и пустить по две копейки!» Как он закричит на меня! Посохом застучал. «Подлец, говорит, ты, а не прихожанин! Как смеешь издеваться над таинствами?» – «Я, говорю, не издеваюсь, я с ваших же слов говорю!» – «Я, говорит, тебя…» – «Да куды, мол, вы, батюшка, меня из мужиков-то можете разжаловать? Ниже-то мужика куды можете поставить?»
Челяк, довольный собой, захохотал, и на выпученных глазах его мелькнули слезы.
– Сплавить бы его, – заметил Оферов, – больно смутьян и доносчик! Один над другим норовят все выслуживаться перед архиереем да повышение в чинах получить! И все за счет мужичишек! Староверов ловят, обыскивают, книжки запрещенные старого письма отбирают, с жандармами перенюхиваются: недавно отобрали отпечатанные на гектографе сочинения Льва Толстого «Евангелие» и «В чем моя вера?». Тоже и раскольники теперь портиться стали, а в попы ни один порядочный человек не пойдет нынче: так – пройдохи. Не в попы, так в полицейские!
– Хуже старого-то тятеньки?
– Еще бы! Тот хоть деспот был, и на руку тяжел, и деньгу любил, а за мужиков перед начальством горой стоял!
– Ну а земский каков? – выспрашивал писатель.
Друзья только руками замахали.
– Отставной майор, пьяница и вор!
– Вместе со старшиной воруют и друг друга покрывают! Старшина разбогател, мужиков в морду бьет, в арестанке гноит, духовному ведомству мирскую землю продал… ну на что нам эта семинария? Мужики в ней не учатся, а выходят из нее учителя церковных школ! И ведь все это они оба устроили: и землю и дом поворотили так, будто бы мужики сами из усердия пожертвовали!
Челяк погладил бороду и неожиданно добавил:
– Однако мы такую политику подводим, чтобы земский же и сместил старшину! Поссорить их надо!
– Чего же вы хотите?
– А проведем в старшины человека нового духа – кого-нибудь из «трезвенников»: тогда пойдет совсем другой разговор! Хотим старшину, угодного народу: нам выгоднее с народом быть, на его стороне…
– Да, мы за народ, за бедноту! – подтвердил, разглаживая бороду, Челяк. – Нам иначе нельзя, как мы сами – мужики!
– Но ведь вы, собственно говоря, промышленники: у одного сад, у другого мукомольное дело? – недоумевал писатель.
– Не в том сила, что кобыла сива! – разъяснял Челяк. – Не только мы, обедневшие арендаторы земли, а есть крупные заводчики и фабриканты, понимающие, что революция – хочешь не хочешь – все равно будет! Буржуи, и те нынче конституции хотят!
– Самодержавие мешает капиталу, – изрек глухой, – и поэтому не устоит на старом месте.
– Так и напиши! – шутливо подтвердил Челяк.
– Ты, милый, то пойми, что главная масса все еще в закоснелом состоянии… Просвещение здесь у нас началось… с единиц! Да и то сказать, как нам не быть за революцию, когда землю-то у нас у первых отобрали! А кому отдали-то? Миллионщикам!..
– Ну, едем к Неулыбову! – Оферов поднялся из-за стола. – Надо же устроить человека, полезного народному делу!
– А пока что, – продолжал Челяк, – в первую голову разделай старшину, ей-богу! Окажи нам содействие! Мы его тогда – по-божьи! с господом! Хе-хе!
Два «просвещенных и либеральных» кулака, ратующих по своим соображениям за умеренную революцию, с неожиданной заботливостью повели Клима Бушуева к выходу, где уже стояла сивая лошадь Челяка.
– Не в том сила, что кобыла сива! – кряхтел Челяк, садясь в телегу и забирая вожжи. – Народ просыпается, в красные рубахи одевается! Будет праздник! Шире дорогу – земля мужикам!
