От имени крестьян чаще всех вставал и говорил человек с бриллиантом в золотом кольце. Он называл себя крестьянином и членом общества трезвости. По его словам выходило, что вся беда мужика в пьянстве: стоит искоренить народное пьянство – и тогда все пойдет хорошо.
Мужики сначала отнеслись к его речи сочувственно. Внимательно слушал и Лавр. Но оратор начал повторяться, к нему охладели.
Пожелали высказаться другие, настоящие крестьяне.
– Этот, в поддевке-то, тоже миллионщик! – шепнул Лавру сосед. – В городе имеет доходные дома.
Председатель дал слово нескольким мужикам.
Но они сразу же заговорили о земле. Напрасно «его сиятельство» резко обрывал их, строго внушая крестьянским ораторам, что это к делу не относится.
Мужики никак не могли обойти землю «вокруг да около».
Тогда устроители банкета прибегли к хитрости. В очередь ораторов крестьянские депутаты записывались беспрерывно, но почему-то никого из них не вызывали, а давали слово только помещикам и земским начальникам. Эти громили крестьян за их пристрастие к земле. Тяготение мужика к ней они изображали как нечто неизменное: Все земля и земля! заладили одно, помешались на чужой земле! Будто бы в ней одной и находится корень зла? Только и думают – как бы брюхо набить, и ничего им кроме брюха не надо! А спасет ли их земля? Что они без капитала будут с нею делать? Да и где напасешься земли для всех? Россия погибает от этого нашествия на ее землю. Надо понимать наших новых Мининых и Пожарских, спасающих русскую землю от раздробления.
И так далее в этом роде, почти насмешливо, но с патриотическим подъемом обличали мужиков помещики и земские начальники, неожиданно появившиеся на мужицком банкете.
Мужики хотели возражать и только тут заметили, что их обходят, не дают говорить, заставляют молча слушать разговоры их исконных врагов.
Миллионер-«крестьянин», говоривший от их имени, постепенно оказался на стороне помещиков, повторяя свою излюбленную тему о народном пьянстве как причине бедности крестьян.
По залу заседания пополз негодующий шепот, который, все возрастая, перешел наконец в общий гул и возгласы:
– Что же это такое? Не дают говорить!
– Записывались мы, а говорят «они».
– Не хотят нас слушать, да и не хотят, чтобы мы говорили!
– Зачем же нас согнали-то сюда!
– Заставили приехать из деревни, чтобы выслушать нас, а сами рот затыкают!
– Не соблюдают очередь!
– Непорядок!
– Незаконно!
И даже кто-то крикнул громче всех:
– Это – мошенство!
Никто не мог ожидать, чтобы сельскохозяйственное заседание обратилось в такой бунт; учредители собрания перетрусили – еще нагорит сверху за такое заседание!
Председатель пошептался с членами президиума, позвонил в колокольчик, но шум не прекращался.
«Его сиятельство» кричало срывающимся голосом:
– Объявляю заседание закрытым и прошу разойтись!
– Не желаем расходиться! – отвечали ему.
– В таком случае… – заикаясь и бледнея, кричал предводитель, – в таком случае, господа…
– Мы не господа! – прерывали его раздраженные участники банкета.
– В таком случае… это будет уже не законное заседание, а… частное совещание!
Но мужикам было наплевать на эти формальности: пусть будет вместо заседания – совещание, лишь бы дотолковаться!
Председатель и члены президиума повскакали из-за стола и хотели было попросту убежать из зала, но в дверях как раз огромной толпой стояли мужики: неловко стало пробираться сквозь толпу, да и страшно: пожалуй, еще и не пропустят, а если пустят – улюлюкать будут!
Воротились опять за стол.
Мужики снова заняли скамьи и началось «частное совещание».
Вот тут-то и поднялся Лаврентий.
В зале зазвучал его глубокий, ровный, хорошо слышный, спокойный голос:
– Вот, господа, – обратился он к зеленому столу, – здесь много говорили о том, что вся наша беда бывает оттого, что мужики вино пьют. Правда, в вине ничего хорошего нет, и пить его помногу не следует, а лучше и совсем не пить, но – я так думаю – не только от одного вина плохо нам! Говорили еще, что мы, мужики, ничего не хотим, кроме земли. Говорившие так сильно ошибаются: не только земли хочется нам! Нам – жить хочется! – Он посмотрел на удивленных этими словами господ своим глубоким, на этот раз печальным взглядом и продолжал с подкупающей искренностью: – Счастья хочется, жизни, света! Ведь и мы – люди тоже! А ведь мы не видим радости, не знаем счастья! Поймите же когда-нибудь, мы хотим жить человеческой жизнью!
Никто из собравшихся – в том числе и крестьяне – не ожидал, чтобы простой, обыкновенный, малограмотный мужик мог заговорить таким языком. Более господ удивились его земляки и знакомцы, никогда не слыхавшие, как говорит Лаврентий из Займища.
Все мужики обернулись к нему и удивленно смотрели на это – многим знакомое – большое умное лицо с крупными чертами и особенным глубоким, печальным взглядом.
