Вышла жена Алексея – пожилая, но еще сохранившая следы красоты, высокая, худощавая, вся в черном, в старинной повязке углами. Поклонилась гостю глубоким поясным поклоном и певуче заговорила:
– Милости прошу к нашему шалашу! гость нежданный, да желанный… чайком побаловаться! Уж ты, гостюшка, на нас не обессудь: каково житье – таковы и еда да питье!.. Пей-ка, попей-ка, а на дне копейка! Имечко-то ваше как?
– Клим Иваныч!
Приветливо улыбаясь, она передала Климу стакан.
– У кого рубль плачет, а у нас и копейка скачет! – заметил Алексей и обернулся к жене. – Вот прислали к нам на житье хорошего человека – хоть пой, хоть плачь, хоть вплавь, хоть вскачь, а пришлось ехать.
– Да ведь, говорят – Москва бьет с носка, Москва слезам не потатчица! – нараспев продолжала она, разливая чай.
– Ничего, я сюда с удовольствием проехался! – возразил гость.
– Да ведь как говорится? Выпала поро́ша – дорожка хороша – садись, поезжай! – пела хозяйка.
– А по-моему, – вторил муж, – закрутило-замутило: где кого захватило – тот там и сиди!
– Это вернее! – подтвердил Клим.
Все засмеялись.
Бушуев невольно улыбался, слушая эту музыку староволжского языка, полузабытого им в городской жизни.
– Ну а как живет Челяк? Я ведь незнаком с ним, только слышал от товарищей, что это – деревенский революционер?
– В обрез живет! – Оферов покрутил головой. – На посевах прогорел. Мельницу продал, пивную держал, да из нее политический клуб получился – закрыли. Хе-хе!.. Теперь только садом живет, сад у него за рекой хорошо разросся. Сын в Париже – в дело вышел, помирились, кажись. Неулыбов мотался на постройке дороги, но, видимо, не больно много заработал. Бог-то бог – да и сам не будь плох! Страховым агентом теперь – двести рублей в год получает – разве это дело? Ну, отец поддерживает – корову привел. Старик-то у купца хутором заведует. Без жалованья – так оно выгоднее – натурой получает. Своя рука – владыка, повар с голоду не умирает, ну и сыну кое-что привезет иной раз. Все мы хуже стали жить.
Он вздохнул.
– Аренда кончилась – делать нам нечего здесь. Я вот пайщик мельницы на том берегу – тем и живы. Мы еще – туды-сюды, а вот мужикам – плоховато. Из года в год засуха, неурожаи, а земли – кот наплакал! Торговля пала. Волга мелеет. Иной год всей округой голодали! Диву, бывало, даешься: в голодные зимы по всей ночи в кулачном бою дрались до озверения. Урядник приезжал верхом на коне – унимать!.. Неулыбов этот, куда мы хотим тебя на квартиру определить, в старом обгорелом доме в задних комнатах с женой да мальчишкой жмутся. На второй он женился, на вдове – мальчишка у них. Вот и с руки было бы тебе: вместе с новым доктором, не скучно будет!
Глухой рассказывал бесстрастно, ровным голосом, медленно прихлебывая чай. Жена его, сжав тонкие красивые губы, молча слушала.
В коридоре стукнула дверь, послышались тяжелые быстрые шаги, и на пороге комнаты, на момент остановившись, появился Челяк – низенький, цилиндрический, в сером толстом пиджаке и тяжелых сапогах. Борода его, прежде каштановая, стала сероватой, да маленькие оловянные глаза выпучились с заметной напряженностью.
Оферов, познакомив их, в коротких словах рассказал все дело.
– Квартиру ему надо!
– Не в том сила, что кобыла сива! – оживленно возразил Челяк. – Нам самим это на руку, вот!
– Вам-то как? – удивился Бушуев.
– А как же? Да нам только тебя недоставало! В самый раз приехал! То есть до зарезу нужно нам писателя – во как! Ну, чтобы лютой был! А тебя-то мы знаем, получаем газету.
Все удовлетворенно засмеялись.
Офериха сочувственно улыбалась, наливая Челяку крепкого чаю.
Он уселся против писателя, налил блюдечко до краев, но прежде чем пить – разгладил широкую бороду, сгреб ее на одну сторону и, пытливо посмотрев на него, спросил:
– Будешь посылать отсюда статейки али фельетончики?
– Буду.
– Може, и в столичных газетах при случае тиснешь?
– Могу и в столичных.
– Здорово! – Он ткнул в бок сидевшего рядом Оферова.
– Слышал? Теперича мы «их» припугнем! Уж одно то, что он приехал, подействует!
– Подожмут хвост, – уверенно подтвердил Алексей, – ежели под хвост им перцу!
– И без перцу подошло к сердцу! – добавила Офериха.
Они оба бережно и хозяйственно осмотрели писателя, как новую, только что выписанную и необходимо нужную машину.
Потом озабоченно принялись толковать о том, согласится ли Неулыбов пустить ссыльного на квартиру.
– Пустит! – уверенно сказал Челяк.
– Наверно! – подтвердил глухой. – А ежели будет заминаться – уговорим!
Заговорили о сельском сходе, о сельских общественных делах, о земском начальнике, о новом враче, о попах.
– Врач у нас – он всем хорош, – говорил Челяк. – Действительно можно сказать – деятель, и народ полюбил его! Главное дело, сам он из крестьян здешнего же села, отца-то его все мы хорошо знаем! Ну только одно – идеалист, мягок характером, а мужику ину пору и крутое словечко загнуть не мешает!
– С попами деликатничает! – добавил Оферов. – Ну да – внове он здесь, обойдется!
Челяк вскочил и взволнованно забегал по комнате, громыхая сапогами.
