Рядом с избой стоял новый амбарушко, срубленный из толстых кривых дубов, – прежде его не было, – а когда въехали в деревню, у многих изб перед воротами виднелись обтесанные дубовые бревна. В Займище и прежде все пользовались общественным лесом, но не в таком количестве.
Степан остановил бричку на дороге против дедовой избы. Вукол, пожав ямщику руку, легко и ловко выпрыгнул из экипажа. Бричка покатилась, оставляя за собой облако тяжелой черноземной пыли.
Из калитки, заслышав ямщицкий колокольчик, вышел Лавр: это был теперь высокий широкоплечий парень в кумачовой рубахе и высоких сапогах. Вукол – в брюках навыпуск, в голубой ситцевой косоворотке. Одинакового роста, красивые, с загорелыми, свежими лицами, они встретились радостно.
– Встречай! – еще издали закричал Вукол. – Жив дед?
– Чуть жив! – говорил Лавр, слегка нахмурив брови. – Прежде, бывало, через улицу на гумно ползком шибко шпарил, а теперь уже и ползать не может – лежит пластом. Надоело Ондревне за ним убирать да замывать, перенесли его к Насте; Настя-то, когда овдовела, сюда воротилась с двумя ребятишками… Ну, срубили мы ей келью, бедненько живет, полоску-то ей помочью с Яфимом пашем, а жнет сама. Вот теперь она за дедом ходит, да уж недолго ему осталось маяться: скоро помрет, говорят, да он и рад помереть.
– Сколько ему годов теперь?
– Кажись, семьдесят пять, коли не больше.
– Мало! такому дубу сто лет бы жить! Помнишь, как он Чалку-то за хвост вытащил.
– А ты все еще помнишь это?
– Как не помнить?
– Работал он всегда за десятерых, на силу свою надеялся, а теперь под старость все отозвалось! Ну, да что было, то прошло… другие времена. Долго ты не приезжал после того случая: чай, помнишь? Погостишь у нас?
– Денька три можно, а потом отсюда пароходом в город…
– Что тебя больно заждались в городе-то? Видно, институт этот ждет не дождется? Пойдем в избу: Яфим давно тебя не видал!..
– Успеем, час ранний – шесть часов, солнышко чуть взошло! Я думал – спите вы все. Хочется мне прежде всего взглянуть перед отъездом на лес наш: бабье лето!..
– Что ж, погляди! – усмехнулся Лавр.
Они пошли проулком к обрыву. Вукол с нетерпением ожидал опять увидеть после долгой разлуки Грачиную Гриву из могучих дубов, гигантские осокори на горизонте. Думая о городе, еще сильнее чувствовал глубокую свою привязанность к деревне, где протекло милое, веселое, крестьянское его детство.
И вдруг остановился, недоуменно оглянувшись на друга, Лавр смотрел иронически… Леса не было! На его месте виднелись голые пни и мелкий кустарник. Не маячили вдали великаны-осокори, на горизонте лишь синел широкий Проран, хмурился горбатый Бурлак и белел, словно в сказке, старый бревенчатый городок с осьмиугольной башней, напоминавшей сахарную голову.
Исчез трехсотлетний лес, видавший времена царя Ивана Грозного, Ермака и Степана Разина! Исчезла красота, которую, как свою личную собственность, сотни лет оберегало крепостное право.
– Порубили! – печально прошептал обескураженный племянник.
– Нешто! – иронически ухмыльнулся дядя.
– Когда?
– Недавно, как только вода сбыла! Нам и самим было жалко рубить, долго не рубили, да и наследник-то примолк было: думали – не спятился ли? Потом вдруг дошло до нас: экстренно надо рубить! И срубили!
– Жалко! – вздохнул Вукол.
– Жалей не жалей, все одно! Не мы – так срубил бы наследник! Так уж лучше мы! Лес этот наши прадеды берегли да растили! Дубы хорошие: кажнему мужику на амбар либо на баню хватит! А лес – он что? Пройдет время – опять вырастет!
– Конечно, это я так… наше детство вспомнил… мы тоже росли здесь!
И, помолчав, твердо сказал:
– Без леса другая будет жизнь!
– Знамо, без него будто шире и светлее стало: Проран и город видать. А вечером городские огни светятся через Волгу. Когда с Жадаевской горы подъезжаешь к нашей деревне, случается ночью, кажется, будто в нашей деревне городские фонари зажглись! – Дядя помолчал и опять повторил: – Коли пришло время порушить все – так уж лучше мы!
– Да, лес! – печально вздохнул Вукол. – А помнишь бабушкины сказки? А поверье про огненного змея? Все это как будто из лесу шло? Суеверие – и вместе с тем – поэзия!
– Эх, – по-своему воодушевился Лавр, – кабы ты видел, как валились старые дубы! Только гул шел по лесу, дрожала земля! А уж сокорей таких боле не увидим: им, чай, лет по полтысячи было! – Лавр помолчал и почему-то заговорил про отца: – Чудесное дело: что-то повывелись у нас бородачи: ни Яфим, ни мы с тобой бородачами, пожалуй, не будем, а ведь он – бородач!
Вукол не ответил, засмотревшись на широкую гладь Волги, простиравшуюся за срубленным лесом, вплоть до беленького городка с осьмиугольной башней. Казалось – рукой подать стало от деревни до города.
– Ну, пойдем, – помолчав, сказал Лавр, – проведаем старика!
Разбитый параличом, дед Матвей лежал в сенях маленькой кельи, в которой обитала горемычная вдова Настя с двумя осиротевшими детьми: к умирающему лишних людей не пускали; язык у старика плохо ворочался, отходил дед. Пропускали только тех, с кем сам он хотел попрощаться.
