Когда в 1914 году началась война, Кандинский, будучи российским гражданином, вынужден был покинуть Мюнхен в течение двадцати четырех часов. Он подчинился с тяжелым сердцем, сочтя это спешное выдворение жестоким. Ведь Мюнхен был местом, где он обрел себя как художник, это был целый период его жизни, обусловивший совершенно новый этап его художественного развития. В Мюнхене он вкушал плоды первых успехов, пусть лишь в кругу художников-единомышленников и немногочисленных знатоков искусства. Высылка из Мюнхена означала и требование немедленно покинуть Германию. Он был расстроен, потому что любил эту страну, потому что здесь нашел друзей, ценивших его и его искусство, и с ними теперь приходилось расставаться. Начало войны и высылка застали Кандинского врасплох. Он страдал как в ночном кошмаре. Поток его живописи был прерван, но самым худшим было то, что он не мог забрать с собой созданные ранее картины. Разлука со своими произведениями была для него еще более болезненной, чем прощание с Мюнхеном.
Однако Кандинский старался быть оптимистом. Он твердо верил, что воюющие стороны вскоре примирятся и война вряд ли продлится долго. И поскольку он был уверен, что скоро вернется в Мюнхен, то отдал все свое имущество, включая картины, на временное хранение (это был один из мюнхенских складов). Ему даже в голову не пришло распорядиться, чтобы его имущество выслали следом за ним.
Как выяснилось позже, это было серьезной ошибкой. Большая часть его мюнхенской собственности и картин была утрачена. Будучи оптимистом, он недооценил тяжесть военного положения. В ближайшее время не могло быть и речи о возвращении в Мюнхен.
С началом войны Кандинский меньше заботился о спасении имущества, чем о собственной безопасности. И все же недостаточно, так как на нем лежала ответственность за других людей, которые могли покинуть Германию только с его помощью. Кандинский не считал это обузой, скорее — естественной обязанностью. Он забрал из Мюнхена свою первую жену Аню, семью других родственников, в это время как раз находившуюся в Германии, и домработницу, служившую у них много лет. Габриэла Мюнтер поехала с ним по собственной инициативе, очевидно не желая оставаться в Мюнхене одна и не желая отпускать от себя Кандинского, ведь ее, немецкую гражданку, распоряжение о высылке не касалось.
3 августа 1914 года Кандинский и его подопечные отправились в Линдау. Оттуда днем позже — в Роршах и 6 августа — в Гольдах на Боденском озере, где знакомый католический священник предоставил им кров.
В Гольдахе Кандинский вместе с близкими оставался три месяца. Он почти не рисовал там, но прилежно писал и размышлял над вопросами формы. Позже он включил наработанные тексты в книгу «Точка и линия на плоскости»{78}, опубликованную в Мюнхене в 1926 году.
Это были месяцы, когда у Кандинского завязалась переписка с Паулем Клее. В начале войны семейство Клее переехало в Швейцарию и однажды навестило Кандинского в его гольдахском доме. Феликс Клее позже рассказывал об этом визите в подробностях: «Дом в Гольдахе стоял посреди огромного парка. В парке находился маленький садовый домик, где Кандинский часто с удовольствием работал, никто его здесь не беспокоил. Я ничего не знал об этом и бегал по огромному парку, как вдруг наткнулся на этот домик. Заглянув внутрь, я услышал необычный звук. Как будто странный крик, издаваемый филином. Уверенный, что встретился с привидением, я страшно испугался, втянул голову в плечи и запер домик за собой. Потом я услышал гонг, созывавший нас на обед, и побежал к своим. Все собрались у стола. Не было только одного — Кандинского. „Где Кандинский?“ — спрашивали все. Никто не знал ответа.
Тогда в гонг ударили еще раз. Но никакого Кандинского не было. Мы пошли в парк искать пропавшего и, приблизившись к садовому домику, увидели, как кто-то стоял наверху у слухового окна, размахивая носовым платком. Это и был Кандинский.
Я действительно его запер. К этой детской проделке он отнесся с юмором. Он смеялся от души, как и все мы».
Феликс Клее подтвердил то, в чем лично я всегда была уверена, но что отрицали многие критики. «Часто говорят о серьезности искусства Кандинского, — сказал он. — На мой взгляд, это очень радостное искусство. Радостным был и Кандинский. Он всегда светился. Это воспоминание я сохранил еще с Гольдаха»{79}.
В Гольдахе Феликс Клее встретил Кандинского, который не разучился смеяться невзирая на войну и экспатриацию, и все же поводов для беззаботного веселья было не много. Длительное пребывание в Швейцарии оказалось невозможным, и мысль о возвращении в Россию становилась все отчетливее, 10 сентября 1914 года Кандинский писал Клее: «Сегодня мы ликуем: получили первое известие из России. Шесть недель находились в неведении. Потихоньку восстанавливаются хотя бы возможности переписки. Какое счастье будет, когда этот кошмар закончится. Что будет потом? Я верю в раскрепощение внутренних сил, они приведут к братскому примирению. А еще — в освобождение от оков искусства, вынужденного сейчас прятаться по углам»{80}.
