Кандинского обвиняли в нетерпимости и доктринерстве. Он знал, что значит свобода и с какой легкостью ею манипулируют озлобленные идеологи. Поэтому он не побоялся публично выступить с предостережением об опасности коммунистических интриг в Баухаусе. Оценка коммунистического режима на его родине в России точно характеризует его понимание ситуации, которым он поделился с Гунтой Штёльцль. Она вспоминает: «Он не верил в устойчивость коммунистической системы. Однажды Гропиус отправил меня и моего мужа Шарона, тоже баухаусца, в Москву на Международный конгресс архитекторов{148}. Поездка дала нам возможность встретиться со многими русскими художниками и архитекторами. Вернувшись в Дессау, мы были удивлены, что Кандинский даже не поинтересовался нашими впечатлениями. Он и слышать не хотел о ситуации в России и сказал нам: „Вы увидите: русский человек, верующий русский человек возродится!“ Для него было очевидно, что истинный русский не может принять коммунистической системы».
В этом контексте становится понятно, почему ему было чуждо любое проявление радикальной активности в Баухаусе. Единожды обжегшись, он пытался предотвратить в Дессау худшее, прекрасно при этом понимая, что одними словами ничего не добиться. Впрочем, Гунта Штёльцль, на мой взгляд, заходит слишком далеко, утверждая, что Кандинский способствовал отстранению от должности коммунистически настроенного Ханнеса Майера. На самом деле на то были иные причины.
После того как общественность за пределами Баухауса узнала о политических выступлениях, Кандинского и Клее вызвал к себе обербургомистр Фриц Хессе. Умный и энергичный человек, Хессе предложил Кандинскому и Клее единственно возможную альтернативу: «Или вы сделаете так, что политика исчезнет из жизни Баухауса, или Школа будет закрыта».
Кандинский сразу оценил опасность ситуации, но практически не видел возможности ее изменить. Он посоветовал Хессе лично поговорить с Майером, и тот последовал совету, но вынужден был признать, что переубедить Майера невозможно. Тогда Майера попросили покинуть Школу. Поскольку у него было швейцарское гражданство, анхальтскому правительству легко удалось снять его с должности.
Эта вынужденная мера породила в Баухаусе разброд и шатания. Никто не знал, что будет дальше. Кандинский старался спасти то, что еще можно было спасти. На пост нового директора он предложил кандидатуру Миса ван дер Роэ, и тот согласился. На время показалось, что будущее Баухауса спасено.
«Летом 1930, — рассказывает Гунта Штёльцль, — во время каникул в Баухаусе я получила от Кандинского телеграмму, в которой сообщалось: „Ханнес Майер смещен с поста, мы считаем, что Вы с этим согласны“. Решение было принято. В такой же краткой форме я была извещена о том, что Мис ван дер Роэ назначен новым директором».
Мис ван дер Роэ был, на мой взгляд, самым выдающимся архитектором нашей эпохи, и эту точку зрения разделял Кандинский. Он фонтанировал потрясающими идеями и был непревзойденным мастером своего дела. Архитектор, как и художник, должен обладать не только необычайной творческой силой, но и ремесленным мастерством — уметь воплотить свой замысел в технически совершенном произведении. Зачем нужна картина, если она осыпается и разваливается из-за некачественного исполнения? Архитектор должен быть художником и инженером в одном лице. Таким в полной мере был Мис ван дер Роэ.
Приехав в 1922 году в Веймар, мы увидели его проект гигантского здания из стекла и стали. Кандинский был восхищен. Ему было очевидно, что Мис — самый значительный из новаторов современной архитектуры. Тут сразу возникает вопрос: а как же Ле Корбюзье?
К постройкам Ле Корбюзье Кандинский относился весьма сдержанно. В 1920 году мы поехали в Саарбрюккен, где Кандинский должен был читать доклад, и у нас появилась возможность ознакомиться с работами Ле Корбюзье, которых Кандинский ни разу не видел. Мы были в шоке, когда приблизились к одному из домов. Фасад, покрашенный мерзкой шоколадно-коричневой краской, был просто отвратителен. «Честно говоря, у меня нет ни малейшего желания заглядывать внутрь», — сказал Кандинский. Но мы все-таки зашли, и нас постигло очередное разочарование.
Зальное помещение нижнего этажа открывалось вверх до самой крыши, так что второй этаж был полностью виден снизу. Балкон позволял совершить обход, но чтобы туда попасть, надо было подняться по лестнице. Из жилых помещений первого этажа можно было беспрепятственно заглянуть не только в спальню, но и в ванную комнату. Кандинский был страшно разочарован: «Тут ни во что не ставят личное пространство человека».
Особенное раздражение вызвала у него необработанная брутальная обстановка из бетона. Например, из бетона был сделан стол. Ужас. Еще отвратительнее Кандинскому показались бетонные книжные полки. «Бедные книжки, как можно так бессовестно с ними обращаться! Замуровать книги в бетонную стену, это ж надо было додуматься до такого!..» — причитал он.
Эта среда обитания подавляла его, и мы с облегчением покинули дом.
