Могу сказать по этому поводу, что мы никогда не совершали доносов, однако были заинтересованы в том, чтобы уберечь школу от политической пропаганды. Кандинский открыто выступал за это. Решающий разговор между Клее, Кандинским и Хессе состоялся не по нашей просьбе, это была инициатива Хессе. Именно он потребовал, чтобы Майер покинул Баухаус. Мис ван дер Роэ стремился к умиротворению в Школе и сохранял, как и Кандинский, трезвую оценку ситуации. У него были достаточно крепкие нервы, чтобы все это выдержать. Вот его программное заявление:
«Новое время уже наступило, это свершившийся факт — хотим мы того, или нет. Оно не хуже и не лучше любого другого времени. Это чистая данность, и сама по себе она нейтральна. Поэтому я не собираюсь долго воздерживаться от попытки объяснить это новое время, раскрыть внутренние взаимосвязи… и обнажить несущую конструкцию… чтобы достичь новых высот, мы должны установить новые ценности, определить новые цели. Ведь смысл любой эпохи, в том числе и новой, коренится лишь в ее способности создать опору духа, предпосылки для возможности существования»{156}.
Слова Миса ван дер Роэ лили воду на мельницу левых радикалов, составлявших в Баухаусе меньшинство, и послужили сигналом к действию. Полемике не было конца, и Мис постоянно сталкивался с организованным саботажем. Этим агитаторы разжигали недовольство, подстрекая ситуацию также осуждением «оторванных от мира художников» (имеются в виду преподаватели Баухауса). Все они стали жертвами отвратительной травли и поругания.
Мис ван дер Роэ держался стойко. Он не согнулся под давлением левых радикалов и не влился в поток модного тогда в Баухаусе движения противников изобразительного искусства. Тем не менее, его правление прошло под несчастливой звездой.
Вскоре вспыхнул правый радикализм. Подняли голову нацисты. Выступления баухаусских марксистов и коммунистов стали для них отличным поводом начать борьбу со Школой. Уже в 1931 году финансирование стремительно сократили, чтобы подорвать учебный процесс.
Фриц Хессе до последней минуты пытался предотвратить закрытие Баухауса. Вместе с ним отчаянно бились за его спасение Мис ван дер Роэ и Кандинский, который всеми силами старался сгладить внутренние конфликты, чтобы не дать нацистам повода для дальнейших действий. Где бы ни намечалось событие, чреватое неприятностями, он старался его предотвратить. Насколько плохо обстояли дела в Баухаусе, рассказывает Сюзанна Маркос-Ней, вспоминая один эпизод: «Когда Кандинский потребовал убрать с выставки, устроенной учениками, несколько агитационных картин, которые могли бы спровоцировать граждан Дессау и Анхальта, ученики отказались. Кандинский объяснил, что они ставят Баухаус под удар. Я же, вмешавшись по привычке, возразила: „Такой Баухаус нам и самим не нужен“.
Кандинский: — Вы сами не понимаете, что говорите.
Я ему на это: — Очень даже понимаю».
Но попытки Кандинского уравновесить давление изнутри и снаружи были бесперспективны, 1 октября 1932 года магистрат города Дессау разорвал трудовые соглашения с преподавателями Баухауса. В один момент баухаусцы в буквальном смысле слова оказались на улице.
Что было делать?
Мис ван дер Роэ посоветовался с несколькими коллегами и предложил им вместе переехать в Берлин, чтобы продолжить работу Баухауса.
Одной заботой было меньше: трудовые соглашения с преподавателями Баухауса были досрочно аннулированы, но первое время они продолжали получать зарплату. Кандинский сразу согласился с предложением Миса ван дер Роэ. 10 декабря мы переехали в Берлин, где сняли целый этаж в доме на юге города. Альберс, Хильберсаймер и Петерханс последовали за Мисом ван дер Роэ раньше нас.
Клее, к сожалению, не присоединился к нам. Он принял приглашение Дюссельдорфской художественной академии.
На Рождество 1933 года он прислал нам письмо из Швейцарии. Клее покинул Германию задолго до того, как мы сами решились на это.
