Идея оказалась проста, как собственно и все идеи в анимагии. Оказывается, Патронуса можно трансфигурировать, пока он носится вокруг в телесной форме. То есть, пока носится, в него чёрта с два попадёшь заклинанием, поэтому Патронусу нужно дать цель. Поскольку у нас был я, то всего лишь был нужен боггарт. Боггарта подсовывали мне, он становился дементором, я выпускал Патронуса, тот своими мощными рогами врезался в дементора, а Пераспера успевала поставить на дементора щит… Патронус буксовал, стоя на месте, а я трансфигурировал его в ягуара — самую крупную кошку, по массе сравнимую с человеком. Потом Патронус развеивался, и мы начинали сначала. Десять превращений в час, шестьдесят в день. Патронуса я уже выпускал, даже не задумываясь. Завтрак, обед, тренировки с Сириусом, ужин и посиделки с родителями… Три недели напролёт без выходных. А потом Дублёр развоплотился…
Я как раз на зельеварении сидел, когда по мне прокатилось… Есть, конечно, у Дублёра этот маленький недостаток. Мелочь такая неприятная. Пустяк. В момент развоплощения он по-настоящему умирает. И смерть эта передаётся за тысячи километров — да хоть на другой конец Земли — его хозяину. Словно плата за пользование. Такое дурацкое чувство всё-таки, когда ты умираешь… Я потом весь день в себя прийти не мог.
— Алекс, что с тобой такое творится? — ближе к вечеру спросила меня невесть откуда появившаяся Астория, состроив на личике очень озабоченное выражение. — Кто-то умер?
— Дублёр, — еле смог выговорить я.
— Чёрт, — сказала она и растворилась в воздухе.
Выражение такое есть — пулей умчался. Когда Астория исчезла, именно оно мне пришло на ум. Раз — и нет её, лишь порывом ветра взметнуло в воздух несколько бумажных листов, оставшихся безмолвными свидетелями её былого присутствия. Потом меня словно ударило в грудь — и вот она снова стоит передо мной, и улыбаясь протягивает чашку с ароматно дымящимся напитком.
— Вот, выпей! — попросила она.
— Что это? — поинтересовался я.
— Эйфория, — объяснила она, как будто я должен что-то понять из названия.
Как ни странно, понял. Эх, всё-таки не настолько я туп, как уверяет всех декан Слизерина. Я глотнул из кружки и почувствовал, словно с моих плеч спадает многотонный груз, и я сам воспаряю в небеса.
— Здорово, — улыбнулся я своей спасительнице.
— Пей до дна, — улыбнулась она в ответ.
Я не дал себя долго уговаривать и опорожнил кружку, перевернул её над открытым ртом и подставил язык, позволяя последним капелькам на него стечь.
— Теперь я знаю, почему ты дружишь с Уизли, — рассмеялась Астория.
Я подвёл её к подоконнику, который так кстати оказался неподалёку.
— Давай, посидим, — предложил я ей.
— Даже не знаю, — смущённо отвернулась она, прикрываясь ладошкой. — Кто я — и кто владелец самого богатого гарема в Хогвартсе, а может даже и во всей Англии?
— Присаживайся, красавица, — снова попросил я.
На “красавицу” она уже не смогла не откликнуться и, задорно улыбаясь, примостила свою попку на широкую доску подоконника. Я сел рядом, любуясь ею.
Каждый раз, глядя на Асторию, я поражался тупости Сценария и его своеобразной “заточенности” на то, чтобы показать, что путь борьбы со Злом — в данном случае, Волдемортом — это путь страданий и лишений. То есть, если ты против Зла, то потеряешь всех родных, многих близких, и всё, что в итоге приобретёшь — серую и опасную жизнь простого служаки и некрасивую и не очень умную рябушку в спутницы. Зато если ты мелкий гадёныш, ничтожество, не представляющее себе собственного существования без подлости, обманов и ударов в спину даже тем, кто остальным кажется твоим другом — будет тебе почёт, уважение и самая красивая девушка в округе. Да уж.
По какой-то странной иронии, в некоторой степени это являлось отражением истории возвышения самой Жаклин Боулинг — она создала своего героя и заставила его страдать вместе с близкими ему людьми, а сама получила за это кучи маггловских бумажных денег, благодаря чему стала самой богатой женщиной Великобритании. В общем, урок в этой истории простой — пировать сподручнее на чужих трупах, а стремление к добру открывает ворота к собственной бедности и несчастьям.
Что-то меня не туда занесло. А ведь такое хорошенькое личико!
— Я люблю тебя, — сказал я.
Она покраснела, намотала подол мантии на палец и начала ковырять этим пальцем коленку.
— Правда, что ли, — спросила она, не поднимая глаз. — Ты правда меня любишь?
— Правда, — великодушно подтвердил я. — И тебя, и Дафну, и Панси, и Герми, и даже Рона. Я сейчас вообще всех люблю, — сообщил я ей. — Весь мир. Всех скопом и каждого по отдельности.
Она поскучнела, а я взял её руку в свою и легонько сжал. Сейчас мне не хотелось, чтобы она грустила. Как ни странно, даже этот маленький жест подействовал — она накрыла мою руку второй ладошкой и снова улыбнулась. Нет, всё-таки эта Боулинг — полнейшая дура!
