Таким образом, после сокрушения всех честолюбивых замыслов разума, стремящегося за пределы всякого опыта, у нас остается еще достаточно оснований быть довольными им в практическом отношении. Правда, никто не будет в состоянии хвастаться знанием того, что Бог и иная жизнь существуют; а если кто обладает этим знанием, то это тот человек, которого я давно искал: всякое знание (если оно касается предмета одного лишь разума) может быть сообщено другим, и, следовательно, я мог бы надеяться видеть свое знание обогащенным в столь удивительной степени благодаря поучениям этого человека. Но в действительности это убеждение есть не логическая, а моральная достоверность, и так как оно опирается на субъективные основания (моральных убеждений), то я не могу даже сказать: морально достоверно, что Бог существует и т. д., а могу лишь говорить: я морально уверен и т. д. Иными словами, вера в Бога и в иной мир так сплетена с моими моральными убеждениями, что, так же как я не подвергаюсь опасности утратить эти убеждения, точно так же я не беспокоюсь, что эта вера может быть отнята у меня ^828–829=5856-857).
Некоторые могут посмеяться над идеей, что это все, чего может достичь философия. Кант же считал, что не только этого более чем достаточно, но и хорошо, что в вопросах, которые касаются всех нас, никто не находится в привилегированном положении. «Высшая философия может вести не иначе как путем, предначертанным природой также и самому обыденному рассудку» (А830=В858).
Когда «Критика» вышла, Кант ожидал не только понимания, но и что другие ученые сплотятся, чтобы поддержать его проект. Он жаждал узнать мнение Мендельсона. Когда он услышал от Герца, что Мендельсон отложил книгу и не собирается к ней возвращаться, ему стало «очень неприятно», и он надеялся, что это «не навсегда». Он считал Мендельсона «самым важным из всех людей, который мог бы объяснить эту теорию миру; на него, господина Тетенса и тебя [Герца], дорогой мой, я рассчитывал больше всего»[950]. Также он надеялся заручиться поддержкой Гарве «употребить [свое] имя и влияние на то, чтобы поволновать, врагов этого моего сочинения, правильно рассмотреть книгу» и сделать так, чтобы его проблему поняли. «Гарве, Мендельсон и Тетенс были бы, конечно, единственными известными мне людьми, при чьем содействии в довольно короткий срок это дело можно было бы довести до конца, при том что этого не смогли исполнить в течение веков»[951]. В том же самом ключе он написал Мендельсону, чтобы «способствовать испытанию положений [работы]», потому что здесь «диалектика чистого разума, способствовала бы непосредственному усвоению критики в качестве надежной нити для путешествия по лабиринту, в котором беспрестанно запутываются и столь же часто находят выход»[952]. В то же самое время Кант заподозрил, что этого не случится и что «Мендельсон, Гарве и Тетенс вынуждены, по-видимому, отказаться от такого рода занятий, а есть ли, кроме них, кто-либо еще, кто обладает талантом и доброй волей заняться этим делом?»[953] Сам Мендельсон утверждал, что нервное расстройство лишило его возможности анализировать и обдумывать труды «Ламберта, Тетенса, Платнера и даже труды всесокрушающего Канта». Он утверждал, что знает о них только по рецензиям и по рассказам друзей, и говорил, что философия для него «осталась там же, где она находилась примерно в 1775 году»[954].
