Более того, Кант считал, что Юм отрицает не истину необходимых синтетических суждений, а лишь определенный способ их оправдания. Если бы Юм не признавал наличия вообще никакой необходимости в причинном отношении, то позиция Канта была бы менее обоснованной, и те, кто утверждает, будто Кант неправильно понял намерения Юма и таким образом неверно истолковал свою задачу, были бы правы. Но Кант тут прав. Юм признавал, что наша сложная идея причинности действительно содержит идею необходимости. В самом деле, кантовский анализ в «Пролегоменах» так близко следует анализу причинности у Юма в «Трактате» (Книга I, часть III, раздел III «Почему причина всегда необходима»), что можно было бы предположить, что Кант имел доступ к «неполноценной копии» «Трактата» (и он вполне мог иметь такой доступ, поскольку у Гамана была вся книга и он иногда одалживал ее Грину)[997]. Таким образом, ясно, что Кант считал достаточным дать Юму лишь ограниченный ответ.
В конечном счете Канта волновали вопросы нравственные, возможно, даже религиозные. Признавая обоснованность эмпиристского подхода к науке и росту знания, Кант хотел уберечь мораль от превращения в слишком натуралистическую и слишком релятивистскую. Он хотел показать, что даже в отсутствие знания абсолютной реальности мораль налагает на нас обязательства, которые сами по себе являются абсолютными и неоспоримыми. Именно это моральное обязательство, наложенное на нас, возвышает нас над животными. Оно показывает, что мы рациональны в том смысле, в каком Платон считал нас рациональными. «Критика» и «Пролегомены» показывают не только то, почему собственный подход Платона был неверен, но и почему подход Юма, если его правильно понять, не столь враждебен более рационалистическому мировоззрению, как многие предполагали. Требовалось ввести в идеализм здоровую долю скептицизма, чтобы показать, что хотя у нас есть более высокое назначение, мы не можем знать всего того, что Платон считал для нас возможным знать. В сноске, сарказм которой напоминает его же собственную саркастичность в «Грезах», Кант пишет, что
…высокие башни, вокруг которых шумит ветер, и им подобные великие в метафизике мужи, вокруг которых обычно шумит молва, не для меня. Мое место – плодотворная глубина опыта, и многократно указанное мною слово трансцендентальное. означает не то, что выходит за пределы всякого опыта, а то, что опыту
Задумка кантовских «Пролегоменов» состояла в том, чтобы предложить набросок этой системы в соответствии с «аналитическим методом». Этот метод начинает с факта действительности науки (в виде математики и физики) и идет отсюда обратно к первым принципам. «Критика» же начинается с более общих первых принципов и следует «синтетическому способу»[999]. Ни та, ни другая работа не содержит всей системы. Кант продолжал работать над ней до конца своих дней. Действительно, пока он работал над «Пролегоменами» и обустраивался в своем новом доме, он работал и над дальнейшим развитием своей системы, в особенности над ее моральной частью. Наконец-то, почти двадцать пять лет спустя, он мог сосредоточиться на метафизике нравов, которая впервые побудила его запустить свой критический проект.
Одним из первых публичных поводов для более пристального изучения нравственных вопросов стала книга Иоганна Генриха Шульца (1739–1824), на которую Кант написал рецензию. Книга называлась «Опыт руководства к учению о нравственности для всех людей без различия религии с приложением о смертной казни»[1000]. Первая часть вышла в 1783 году, ее автором был проповедник в Гильсдорфе, прославившийся как атеист или «проповедник атеизма»[1001]. Его также называли
