Краус, конечно, повел себя странно. Его поведение можно посчитать грубостью и, возможно, даже неблагодарностью. Почему он не поговорил с самим Кантом? Разве обыкновенная порядочность не требовала объяснить Канту, почему он больше не хочет его видеть? Даже если Кант навязал ему эти рецензии, и даже если Краусу было трудно с ним разговаривать, он мог бы написать ему письмо. Если бы Кант открыто его оскорбил, в этом не было бы необходимости, но ведь такого не было. Возможно, Краус чувствовал себя из-за всего этого настолько плохо, и ему было так трудно говорить об этом с Кантом, что оказалось проще пойти на полный разрыв. Как бы то ни было, в письме к Якоби осенью 1789 года Краус заявлял, что никогда не жалел, когда прощал того, кто его оскорбил, но что «воспоминание о гневе, нетерпении и желании непременно уязвить в споре, которым я поддавался, ужасно беспокоит меня, и даже в лучшем из настроений я не могу не находить такие чувства по меньшей мере глупыми»[1302] Возможно, это относилось к его ссорам с Кантом, а может быть, Кант пробуждал в нем его самую худшую сторону и отступление было способом избавиться от подобных невзгод.
Ни Кант, ни их общие друзья толком не знали, что раздражало Крауса. Они придумывали свои версии. Кто-то считал, что Кант отказался взять деньги Крауса, когда тот предложил оплатить свою долю[1303]. Большинство находили причину в разногласиях во время их бесед – а разногласий, по-видимому, было немало. Один из их последних споров касался вопроса о том, был ли среди евреев хоть один великий человек. Краус якобы защищал евреев как «умный и талантливый народ», в то время как Кант якобы утверждал, что по-настоящему великого еврея никогда не существовало. Но, как отметил биограф Крауса, Краус никогда и нигде не говорил ничего положительного о евреях, да и в общем-то был убежден, что евреи вообще не могут быть хорошими гражданами. Говорят даже, что он испытывал личную антипатию к евреям, с которыми был знаком. От хорошего друга Гамана, чья антиеврейская риторика, безусловно, была близка к тому, что некоторые назвали бы антисемитизмом, нельзя было ожидать, что его будет сильно волновать защита еврейской чести. Кант, со своей стороны, высоко ценил Мендельсона и защищал его от оскорблений, и у него было много студентов-евреев, которых он считал талантливыми и способными. Герц был лишь одним, пусть и самым важным из них[1304]. Если такой спор и состоялся, то вероятнее всего, что стороны заняли ровно обратные позиции. Как бы то ни было, любое такого рода разногласие едва ли могло быть причиной их разрыва, оно могло послужить только поводом. Настоящая проблема лежала глубже.
Кант никогда не говорил о возможных причинах недовольства Крауса. Он продолжал высоко ценить его и не сказал о нем дурного слова. Краус тоже никогда не высказывал своих причин открыто и ясно, но похоже, что он делал ряд завуалированных высказываний об этом. Так, он говорил, что ему не нравится часами сидеть и разговаривать после общих с Кантом обедов. Они отнимают у работы слишком много времени. Ясно также, что Краус все более критично относился к философии Канта. Он называл ее бесполезной и непрактичной и считал абсурдным существование «кантовской» философии.
У Крауса были все основания полагать, что Кант его использует, но Кант, вероятно, понятия не имел, почему он так думает. Канту легко давалось письмо, и он считал Крауса своим другом и союзником. У Крауса, похоже, никогда не хватало смелости сказать Канту в лицо, что он чувствует себя использованным, что его заставляют писать то, чего он не желает, и что долгие обеды отнимают слишком много времени. Вместо этого они спорили о других вещах, менее важных для Крауса. Наконец, он просто и внезапно – по крайней мере, с точки зрения Канта – разорвал отношения. Это не говорит хорошо о Краусе и не говорит хорошо о Канте. Кант был бесцеремонным, погруженным в собственные заботы и неспособным понять человека, который был его другом. Вот почему Мецгер назвал Канта эгоистом.
Однако они никогда не ссорились на людях, и Краус снова посетил Канта в последний год его жизни. Эти двое также устроили так, чтобы сидеть по соседству на званых обедах, на которые приглашали обоих. В остальном они держались на расстоянии. Краус так и не стал таким другом, каким был Грин. У Канта было много знакомых, с которыми он состоял в дружеских отношениях, но отныне больше не было никого, с кем он мог бы поделиться своими мыслями и к кому мог бы обратиться за совершенно бескорыстным советом. Теперь Кант был одинок, как никогда прежде.
