Кант. Биография полностью

Цель второго эдикта заключалась в том, чтобы создать инструмент для подавления всех публикаций, которые отходили от строгой ортодоксии. Проповедникам-рационалистам оставалось либо проповедовать праведное учение, либо уходить в отставку. Неудивительно, что религиозный эдикт был крайне непопулярен среди прусской интеллигенции. По разговору, записанному Гиппелем, видно, что та же проблема имела место и в Кёнигсберге. Кант, должно быть, боялся потерять свой пост. Этот разговор состоялся всего за три дня до оглашения эдикта. Бистера, с которым он был очень тесно связан, допросили, а Вюрцера бросили в тюрьму Шпандау просто за написанный им текст. Возможно, именно поэтому Канту и нечего было сказать на эту тему.

Разговор о Штарке был, пожалуй, интереснее для Гиппеля, как для масона, чем для Канта. И все же Кант хорошо знал Штарка по тому времени, когда тот жил в Кёнигсберге. У них были тесные связи более двадцати пяти лет назад, и в Кёнигсберге еще жили члены семьи Штарка, поскольку, вдобавок к его родству с Краусом, жена Штарка тоже была из Кёнигсберга[1318]. Как бы то ни было, Штарк порвал с масонством в 1785 году и попытался разоблачить то, что теперь считал глупостями масонов, в романе под названием «Святой Никасий» (Saint Nicaise). В начале семидесятых Гаман уже обвинял его в том, что он был криптокатоликом и иезуитом. Поскольку Berlinische Monatsschrift был тесно связан с масонством, на его страницах вскоре появились нападки на Штарка, и его враги вновь обвинили его в том, что он криптокатолик. Но они, по-видимому, не знали, что он и в самом деле принял католичество, когда был в Париже. В Кёнигсберге об этом было известно[1319]. Вопрос заключался только в том, как это доказать. Как бы то ни было, вышеописанный разговор представляет интерес и потому, что Штарк вскоре стал одним из врагов Французской революции, которую Кант с энтузиазмом поддерживал. Набросок Гиппеля показывает некоторые из наиболее важных проблем, с которыми Канту пришлось бороться в течение следующего десятилетия, но есть характерный контраст между ролью Канта в этом разговоре и его ролью в общественной дискуссии. В этой беседе он говорил мало, но вообще-то ему было что сказать о лишении «единственной свободы» (Лессинг), а именно свободы слова, которую даровал Фридрих Великий. Фридрих Вильгельм II собирался вернуть Пруссию к тому положению дел, которое существовало во времена юности Канта. Учитывая, насколько важна была, с точки зрения Канта, свобода мысли и слова для развития человечества, он не мог оставаться в стороне – и не остался. Отныне религия будет играть в его публикациях гораздо более важную роль, чем раньше. Это было обусловлено не только развитием его собственного критического проекта, но и внешними политическими обстоятельствами.