Кант защищал Французскую революцию не только публично. Она была важной темой и в его личных делах. Мецгер воспринял просто как «особенность характера Канта», а не как «порок», что Кант
…много лет очень откровенно и бесстрашно отстаивал свои принципы, благоволившие Французской революции, вопреки кому бы то ни было (в том числе вопреки людям, занимавшим самые высокие государственные посты) – делал ли он то же самое в последние годы жизни, я не знаю. В Кёнигсберге было время, когда каждого, кто пытался судить о революции мягко, даже не обязательно с одобрением, называли якобинцем и вносили в черный список. Это не мешало Канту выступать за благородными столами в защиту целей революции, и его так уважали, что не упрекали за его взгляды[1325].
С другой стороны, по крайней мере если верить Боровскому, сам Кант не выносил несогласия по этому вопросу. «Открытое противоречие оскорбляло его, а если оно было настойчивым, то ожесточало. Конечно, он никому не навязывал свою точку зрения, но от души не любил спорщиков. Когда он видел эту черту [в ком-то] более чем единожды, то предпочитал избегать поводов, которые могли бы привести к спору. Так, он сразу же сказал человеку, который, как все знали, был о Французской революции совсем иного мнения, чем он: „Думаю, нам было бы лучше вообще об этом не говорить“»[1326]. В вопросах, касающихся этого знаменательного события, он был очень догматичен[1327]. Он считал Французскую революцию благом и беспокоился только о том, что она примет «бесплодное» направление. Террор или скандалы, казалось, не слишком тревожили его. Действительно, было «очень трудно, если не невозможно изменить его точку зрения, даже если она противоречила фактам»[1328].
Политика Французской революции была его любимой темой для разговора, и его так интересовали новейшие события, что «он прошел бы огромные расстояния, чтобы получить почту». Достоверная приватная информация доставляла ему величайшую радость[1329]. В 1798 году он еще «всей душой любил дело французов, и никакие вспышки безнравственности не заставляли его сомневаться в том, что „представительная система была лучшей“»[1330]. Он был «открытым республиканцем». Придворный капеллан, профессор математики и защитник Канта, был, по-видимому, одним из немногих, кто придерживался той же точки зрения[1331]. Краус тоже проявил большой интерес к событиям во Франции и «целиком превратился в республиканца»[1332].
Почти сразу же после окончания второй «Критики» летом 1787 года Кант приступил к «работе над „Основоположениями критики вкуса“»[1333]. Но к тому моменту, когда эта книга наконец вышла в 1790 году, из основоположений она превратились собственно в критику.
За два года до того, как он опубликовал эту «заключительную часть критики», он написал статью «О применении телеологических принципов в философии», которая вышла в
Кант обращается ко второй задаче в самом конце статьи, указывая, что автор анонимных «Писем» получает полное его одобрение и что они с ним работают над «общим делом», а именно над разработкой «твердых основоположений спекулятивного и практического разума»[1335]. Он также благодарит автора, а в самом последнем абзаце, видимо, дописанном позже, называет Рейнгольда автором «Писем» и выражает свое удовлетворение тем, что тот недавно стал профессором философии в Йене. Кант наверняка действительно был доволен, что еще один из его приверженцев получил должность: его философия приобретала все большее влияние в академических кругах.
