— Хорошо, Трофим, спасибо. Значит, весной приходи, буду ждать.
Старичок закивал и ушел прямо сквозь стену, а я опять остался один.
— Внучек, ты как там? — раздалось у меня в голове, и я поспешно сжал булавку пальцами.
— Нормально, деда, сижу. Меня покормили тут, не переживай.
— Баланду, небось, тюремную приносили ироды?
— Да не, тут домовой хороший блинов принёс, сметанки… Только с твоими им никак не сравниться, деда, — поспешно добавил я и дед удовлетворённо хмыкнул. — Дед, а тут домовой от бабки уйти надумал, к нам просится. Как думаешь, нормально это: домовой на Лысой горе?
— Нам и своих прихлебателей хватает, — заворчал для приличия дед. — Вечно ты, Федька всех подряд подбираешь да в дом тащишь! Вот, например… — и дед замолчал, пытаясь вспомнить хоть один случай.
— Собачка, да? — хихикнул я, припомнив вечную страсть крепко поддатого деда, подбирать бродячих собак с целью приручить и приспособить для домашне-служебных целей.
— Паразит ты, Федька, — вздохнул Михалыч. — Хотел я тебе про Орду рассказать, а таперя не буду.
— Так я у Калымдая узнаю или еще у кого из наших.
— Да много они там знають! — фыркнул дед. — Ладноть, пользуйся моей добротой, слушай.
С Ордой оказалось всё очень странно. Пришли шамаханы к Лукошкино так тихо, что их никто и не заметил. Сами прикиньте — пара-тройка тысяч, а может и больше, всадников, практически через полцарства незаметно просочились, да никого не пограбив по пути, это уж совсем удивительно было. Пришли они к городу, взяли в кольцо, постояли пару часиков и ушли.
— Мужики говорят мол, за Ордой фигура огненная поднялась, проорала что-то да исчезла, — рассказывал дед. — Шамаханы-то тоже поорали, да вслед за ней и ушли, так и не начав осаду города.
— Опять Бабай?
— Как пить дать, внучек, — дед вдруг хихикнул. — Мужички сказали, что шамаханы орали «Бабу дай!», так полгорода побежало жёнок своих по подпольям прятать.
— Бабу дай? Бабай! Да кто же это такой в Орде объявился? А Калымдай ничего не узнал?
— Только, что Бабай ентот в большом авторитете у шамахан. Что ни скажет, всё сделают, чуть ли не как самому Кощею поклоняютси.
— Надо про него вызнать, деда, тревожно мне что-то…
— Вот сейчас стемнеет через полчасика, вырежем мы сотню милицейскую, выпустим тебя, внучек из полона ментовского и пойдём про Бабая вызнавать.
— Дед! Отставить! Никакой резни! Слышишь?! Мне тут кое-что узнать надо, а вы со своей тягой кровожадной все планы мне порушите! Ну, просто бандиты какие-то…
— Ну а то кто ж? — удивился Михалыч. — Не монашки же, какие? Бандиты и есть если твоими словами говорить, а по-простому — лихие люди.
— Угу. Джентльмены удачи, блин. Михалыч, это — приказ! Не дай боги кто кровопролитие начнет, я и не знаю, что тогда с вами сделаю! Придумаю что-нибудь особо кошмарное, понял?
— Да понял, внучек, понял. Так скоро у нас при Лысой горе и монастырь откроетси…
— Вот кстати, дельная мысль. Открою и буду нарушителей приказа в кельях гноить да молитвами мучить.
Деда я все-таки уговорил резню не начинать. По крайней мере, на время. Вот с такими кадрами и приходится работать. Дед связь прервал обиженный, но послушный, а я взял да задремал на пару часиков, не смотря на холодину. И кстати, вполне даже неплохо выспался.
Если днём в поруб пробивались сквозь дверные щели лучики света, то сейчас, когда на улице стемнело, поруб окутало мглой. Я хмыкнул — если тут узников морят голодом, то ни о каком светильнике и речи нет, разумеется. Ничего, своими силами обойдёмся…
При свете фонарика в перстне я сосредоточенно вырезал флешкой букву «Я», в монументальной настенной росписи «Здесь был Федя». Китайский пластик флешки трескался и крошился, но я не отчаивался и с упорством продолжал царапать мягкую штукатурку.
— Помочь, мсье Теодор? — раздалось от двери.
— Маша! Фух… Что ж ты так пугаешь? И вообще, стучаться надо… Как ты сюда попала, тоже арестовали?
— Фи! Облачком за забором обернулась, а сюда сквозь щели дверные проникла.
— Ну, присаживайся тогда, не стесняйся. Чувствуй себя как дома.
— Тьфу-тьфу, мсье Теодор, вы как скажете… — Маша передёрнула плечиками. — Пойдёмте уже? Ну что вы тут сидите?
— Не, Машуль, участкового дождусь, тогда и на свободу с чистой совестью. Уж очень интересно послушать, что он мне скажет.
— Я и так знаю, что он скажет, мсье Теодор, — Маша стала в позу «памятник Ленину на центральной площади», протянула вперед руку и торжественно произнесла: — Выходите дорогой Федор Васильевич, да не гневитесь на нас, идиотов патологических! Хотите, мы и коврик красный постелем, да на руках вас на свободу вынесем? Любой каприз, только верните нам царя-батюшку!
— Что?!
— А что, мсье Теодор? Ненатурально у меня получилось? На мсье Ивашова совсем не похоже? А ведь я неоднократно выступала в труппе Его Величества Генриха Изящного и всякий раз срывала та-а-акие аплодисменты… Ах, какой был шарман…
— Маша, что ты там про Гороха говоришь?!
— Я вам про Генриха сейчас говорю…
— Маша!
— Да что же вы так кричите, Теодор, будто из вас кровь пить собираются?
— Но-но! — я вжался в стену. — Что за намёки?
