— Новичка на месяц запирают, связав обетом молчания, — тем временем продолжил эрудит. — За это время ему надо пройти ряд медитаций, разделенных на четыре блока. Во время одной из первых, — внимание, цитирую, — нужно «представить мысленно огромные языки пламени, и души осужденных, как бы заключенные в раскаленные тела. Услышать упреки, плач и вопли, предание проклятию Иисуса Христа и святых Его. Почувствовать запах дыма, серы, разложения и гнили. Внутренне ощутить горькое — слезы, скорбь и угрызения совести. Представить, что мы сами осязаем этот огонь, как он прикасается к душам и сожигает их»[3]. Вот каково? В общем, не готов оказался я. Слабоват для такого. Сидеть в темноте, один, и молча представлять себя сжигающим грешников… Не мое! Да и… Хотя, это личное. Не важно!
— Подожди-подожди, — встрепенулся Матвей, словно гончая, взявшая след (инстинкт, чтоб его!). — Может, поделишься? Все-таки личные впечатления они самые надежные! Если, конечно, они…
— Ладно, — раздраженно перебил разглагольствования однокурсника Кирилл. — Друг у меня был. Словно старший брат. Имя называть не буду, ни к чему оно… Так вот я вслед за ним в коллегию собрался. Он учиться начал, а я через год поступать планировал. Товарищ мой почти сразу предупредил, что на связь будет выходить редко. Вроде как у них там чуть ли не казарменное положение. Я значения этому не придал. У меня кузен в Высшем офицерском учится, тоже не часто поболтать удается. Вот только выходил мой друг, так называемый, на связь совсем редко. Через девять месяцев считай и увиделись!.. Знаешь, со стороны на него приятно посмотреть: стал спокойным, сдержанным, уверенным в себе, вот только между нами как стена встала с тех пор. Нет больше той легкости в разговоре, душевности, если хочешь! А потом… В общем, он к моей сестренке двоюродной «подкатил». Знал, ведь, сволочь, что я с ней ближе чем с родными общаюсь.
Матвей не шевелился, словно в медитации завороженно любуясь танцем снежных хлопьев за стеклом. Торопить товарища он не пытался, его и так не слишком грела мысль, что Кириллу приходится вновь переживать не самые приятные воспоминания по его милости. Однако ничего не попишешь. Работа.
— А потом он переспал с ней общаться, — грубо и отрывисто бросил в рубку Бобров.
— Перестал? — переспросил в первый момент подумавший, что ослышался Воронцов.
— Переспал, — отрезал оговорившийся «по Фрейду» однокурсник. — А затем перестал. Сволочь. Но знаешь, у него в глазах и капли раскаяния не было. Человек был уверен, что ему можно…
— Можно что?
— А все можно, Матвей, вообще все! И, давай, хватит об этом! Я на твои вопросы ответил?
— Да, спасибо, Кир, — парень прекрасно понял, что ему намекнули на скорейшее завершение разговора. — Ты извини, что я так о личном, но мне понять нужно было…
— Да нормально все, — резко обрубил Бобров. — Давай до понедельника!
С этими словами собеседник попросту отключился.
— Спасибо, — негромко еще раз повторил парень навстречу прерывистым гудкам.
Все это требовало тщательного осмысления.
Понедельник — день тяжелый!
А еще интересный.
В случае же с Матвеем будет последовательнее сказать интересный и тяжелый.
Нет, правда, не каждый день Воронцову выпадает увидеть типичного христианского батюшку при всех «регалиях» в виде рясы и креста на шее, любовно и весьма профессионально играющегося с боевым ножом. Было действительно интересно наблюдать за клинком, щучкой летающим в ловких пальцах. А вот когда этот самый бородатый здоровяк с криком «Господи, помилуй!», попытался " нашинковать" парня в тонкую лапшицу, стало тяжело…
А начать стоило с того, что Степаныч совершенно обленился…
Нет, опять не так.
Тогда пойдем по порядку!
Очередной понедельник встретил Матвея солнечной и морозной погодой. Проснулся он легко и как-то разом. Будто в сознании рубильник «отдых-работа» переключили. Кофе с утра тоже удался на славу, с первым же глотком отправив настроение к отметке «зашибись». Да и планы на день радовали:
— ПРОСТО познакомиться и провести первое занятие с инструктором, которого подобрал Степаныч.
— ПРОСТО съездить в университет.
