— Почему? — спросил Герти, сердце которого, потяжелев, опустилось на два или три дюйма с того места, где обыкновенно располагалось.
— Я невольно спугну вашу добычу. Многие из угольщиков хорошо знают меня в лицо. А ещё у них превосходный нюх на клерков Канцелярии. В лучшем случае они просто бросятся врассыпную. И больше на насиженное место не вернутся.
— Благодарю за заботу, я при оружии. И меня зовут полковник Гай Норман Уизерс, это тоже кое-что да значит!
— Ржавый рубец.
— Что?..
— То логово, что я знаю, расположено в Ржавом Рубце.
— Это ещё что?
— Одно местечко на окраине Коппертауна, мистра, — сообщил Муан, сохранявший хмурое выражение лица на протяжении последних минут поездки, — Там когда-то располагался оружейный завод, пока не рванул в семьдесят восьмом… Сплошные руины. От завода только ржавые башни и остались. С тех пор так и называют, Ржавым Рубцом…
— Славное, должно быть, местечко, а? — слабо улыбнулся Герти.
— Необычайно. Ни единой живой души.
На миг Герти сам ощутил себя угольщиком. Зашипели в груди угли надежды, начавшие тухнуть, поддёргиваясь серым пеплом. Герти попытался пробудить в себе дух настоящего полковника Уизерса, авантюриста, романтика и бесстрашного охотника, но вместо этого пробудил лишь очередную насыщенную жасмином отрыжку.
— Не будете ли вы любезны подвезти нас с Муаном до Коппертауна? — осведомился он.
Мистер Беллигейл отстучал на рулевом колесе короткую и незнакомую Герти мелодию.
— Разумеется, я могу это сделать. Могу даже не спрашивать, для чего вам понадобился угольщик. Но вот чего я сделать не могу, так это отпустить вас, не уведомив о том, что ваша затея необычайно опасна. Я прошу лишь одно слово. Вы уверены, что вам действительно надо в Ржавый Рубец?
Герти попытался прислушаться к собственным ощущениям. Но расслышать их оказалось не так и легко, на какое-то время внутренний голос превратился в разноголосый оркестр, точно сразу несколько десятков Гилбертов Уинтерблоссомов вознамерились напомнить о себе.
«Нет, — сказал голос осторожного Герти, — Это совершенно напрасная затея, из которой ничего хорошего не выйдет».
«Нет, — сказал голос испуганного Герти, — Что угодно, только не это. Не хочу умирать среди ржавчины!»
«Нет, — сказал голос расчётливого Герти, — По всем признакам, с моей стороны это будет опрометчивый, бессмысленный и неблагоразумный поступок».
«Нет, — сказал голос усталого Герти, — С меня хватит безрассудных авантюр. Чудо то, что я до сих пор жив!»
— Да, — сказал голос настоящего Герти.
И только после этого воцарилась настоящая тишина.
Первым чувством, подсказавшим ему о близости Ржавого Рубца, было обоняние. Герти считал, что привык к особенному воздуху Коппертауну, кислому, отдающему чем-то химическим сродни жидкости для чистки труб. Но здесь запах был иным. Он пах металлом.
Этот запах был столь густым, что на языке у Герти возникало ощущение, будто он несколько минут облизывал старую медную трубу. Очень много металла. Как запах, крови дракона, подумал Герти, осторожно перелезая через изгородь, чтоб не порвать брюк, дракон давно мёртв, а запах его пролитой крови на века въелся в землю. Ядовитой, чужой, отдающей химикалиями и нефтью, крови.
Он не догадывался, насколько метко оказалось сравнение, прежде чем, поплутав по пустырю, не завернул за останки каменной стены и не увидел сам Ржавый Рубец.
Он и в самом деле был похож на мёртвого дракона, причём с расстояния сходство было удивительным. Огромная выпотрошенная медная туша, разлагающаяся под жарким солнцем. Когда-то это, должно быть, было целым комплексом заводских цехов, по площади равным нескольким городским кварталам. Теперь это было жутковатым и нелепым памятником безудержной технической экспансии, навеки вросшим в почву Нового Бангора. Коробки заводских цехов, разрушенные чудовищным взрывом много лет назад, казались окаменевшими костями исполинского древнего ящера, слежавшимися и хрупкими. Поваленные остовы градирен[154] — исполинскими берцовыми костями. Пунктир рухнувшего трубопровода — позвоночником. А ещё мёртвого дракона окружали россыпи стекла, выбитого из окон и ярко сверкавшего на солнце. При должном воображении их можно было принять за чешуйки из драконьей шкуры, истончившиеся за долгие годы и ставшие прозрачными.
