То, что этот ржавый дракон больше никогда не поднимет головы, сделалось ясно сразу же, стоило миновать забор, отделяющий его от громады Коппертауна. Рана, нанесённая ему, была не менее чудовищна, чем он сам. Сквозь месиво фрагментов, бывших прежде заводов, хорошо можно было рассмотреть длинную котловину, оставленную взрывом, настолько глубокую, что для желающих посетить её дно пришлось бы, наверно, оборудовать лифт. Желающих, однако, похоже не находилось. Лишь одинокая фигура Муана махала издали рукой, провожая Герти. Муану были даны строгие инструкции поднимать тревогу в том случае, если Герти не вернётся в скором времени. Но инструкции эти служили, скорее, для облегчения совести. Оказавшись на пустыре, перед лицом мёртвого ржавого дракона, Герти уже знал, что даже если он будет кричать во всё горло, референт его не услышит. Слишком велика площадь, слишком много металла вокруг, металла, в котором человеческий голос потеряется быстрее, чем мышиный писк.
Удивительно, даже бурьян здесь казался ржавым, точно ещё в земле он впитал в себя ядовитый сок мёртвых цехов. Герти поначалу старался обходить наиболее густые заросли, потом махнул рукой и устремился к мёртвому заводскому корпусу напрямик. И это заняло у него куда больше времени, чем он поначалу рассчитывал. Он то и дело оступался на выпирающих из земли кусках камня, прежде бывших, видимо, кровлей и фрагментами заводского забора. В какой-то момент он даже пожалел, что оставил на попечение Муана свою трость со спрятанным клинком, с её помощью шанс переломать себе ноги, добираясь до разрушенных цехов, был бы ощутимо меньше. Герти потратил добрую четверть часа, прежде чем дошёл до остова ближайшего цеха, повреждённого менее своих собратьев.
Но сложнее всего оказалось зайти внутрь. В ржавой шкуре мёртвого дракона было огромное количество прорех, прогремевший когда-то взрыв превратил каждое окно в подобие выпученной, опалённой огнём, глазницы. Внутри царил полумрак, пронзённый сотнями солнечных лезвий, попадающих внутрь через бесформенные дыры в крыше и стенах. Внутри пахло застоявшейся водой, ржавчиной и пылью. Внутри было тепло, как в остывающей доменной печи. Внутри было страшно. Герти нащупал в кобуре рукоять автоматического пистолета, но в этот раз это ощущение не дало и толики спокойствия. Она тоже была металлической и лишь сильнее растревожила саднящее между рёбер сердце.
— Эй! — Герти подождал десять ударов сердца, но пауза оказалась недолгой, поскольку они уложились в две-три секунды, — Господа угольщики! Вы здесь? У меня есть частный разговор! И деньги!
Герти поднял стиснутую в пальцах десятифунтовую банкноту, как парламентёр поднимает перед собой белый флаг. Тщетно. Никто не отозвался на голос, не было и звука шагов. Если угольщики и были здесь, они явно не стремились познакомиться с незваным гостем. О том, что станется, если его поведение будет расценено как дерзкое вторжение, Герти старался не думать. В одном только котловане можно было упокоить останки как минимум пары сотен слишком дерзких или слишком самоуверенных посетителей. Если кто-то вообще озаботится тем, чтоб прятать останки.
— Я иду внутрь! Мне нужно поговорить! Кто-нибудь! Я не из полиции!
Герти двинулся внутрь, размахивая банкнотой и не вытаскивая правой руки из кармана пиджака. Должно быть, он смотрелся до крайности нелепо, пробираясь в своём костюме через завалы, бывшие когда-то механизмами и кусками кровли. Ориентироваться было тяжело, Герти пожалел, что не захватил с собой фонарик и компас. Впрочем, от компаса здесь толку, пожалуй, что и не было бы — сколько металла кругом…
Даже ослабленный прочными стенами, взрыв выжег цех изнутри, превратив в лабиринт из мятой стали, просевших каменных плит и превратившегося в крупную крошку кирпича. Герти шёл мимо каких-то огромных барабанов, на которые были намотаны измочаленные остатки кабелей, мимо треснувших чанов, чьё содержимое давно высохло или испарилось, мимо сорванных со своих мест лестниц, чьи ступени превратились в частокол, и скрученных под самыми причудливыми углами труб. Темнота, пусть и рассекаемая золотистыми копьями света, пугала его, но ещё сильнее пугали звуки.
Ветер без труда пробирался сквозь разворошённую крышу внутрь и шуршал металлом, качая и трепля рассыпающиеся потроха цеха. Это звучало по-настоящему жутко. Иногда как тревожный грубый шорох, иногда как железный рёв, точно где-то по цеху носилась горгулья, в приступах животной ярости атаковавшая всё, что ей попадалось под руку и полосующая каменными когтями обшивку стен. Герти с беспокойством отметил, что ветер делается всё сильнее и сильнее. Теперь это был не просто ласковый морской бриз, трепавший его с утра по волосам, это был набирающий силу штормовой порыв, беспокойный, тревожный и злой. Когда на улице задувает такой ветер, лучше укрыться дома, закрыть все окна и не высовывать носа за порог.
— Мне нужен Изгарь! — как Герти не надрывал голосовые связки, соперничать с ветром он не мог, — Плачу деньгами! Десять фунтов тому, кто знает Изгаря!
