Пассажиры – тоже часть пейзажа, впрочем, наверное, как и я сама.
Помятая блондинка в коротко обрезанных шортах, – всем блондинкам блондинка, – взбивая травленые перекисью водорода кудряшки, льнет к знойному малому за пятьдесят. Славный малый, оказывая даме знаки внимания, горделиво вертит ладно посаженной гладкой головой. Голова по форме напоминает репу, на вершине которой ерзает крохотная вязаная кипа.
Чем наши женщины не обделены на новой родине, так это вниманием. Оно (внимание) вездесуще и несколько чрезмерно. Объятая этим самым вниманием жертва – вечный источник сладострастия – гипотетического и реального. Сладострастием объята вся страна. Девяностолетние старцы ничуть не уступают юным отрокам. Сад наслаждений сулят все, от мала до велика.
Блондинка хохочет, извивается, изнемогает. Она почти задыхается, придерживаемая надежной рукой.
Я помню ее же, идущую из маколета вместе с дочерью, перекормленной девочкой лет девяти, наделенной ранними признаками женственности – мягким жемчужным жирком бедер и груди, полураскрытыми пухлыми губами, безгрешно обхватывающими фруктовое мороженное «Артик» ядовито-зеленого синтетического цвета и, по всей вероятности, вкуса.
Если сидящая на переднем сидении дама в шляпке осуждающе покачивает головой, то ветхозаветный старичок напротив едва ли не хлопает в ладоши. Глаза его по-детски восторженно огибают пышный фасад блондинки. Блондинка, заметив это, извивается еще яростней, воображая себя, по-видимому, одалиской на ложе любви.
Как-то совершенно случайно (в том же, кажется, автобусе) мы познакомились, и оказалось, что в прежней жизни одалиска преподавала русский язык и литературу в провинциальном городишке на окраине бывшей империи.
Ох уж эти любительницы словесности – пресные, заторможенные девы, закомплексованные матерями и мужьями, непременно разведенные, имеющие в анамнезе не менее дюжины роковых историй.
Здесь они (любительницы) обретают второе дыхание, расправляют крылья и вряд ли вспоминают о строгих портретах седобородых классиков в полумраке учительской.
Я тоже любуюсь странной парой. Сказать по правде, автобусное время – это время моей личной свободы. Я могу думать о чем угодно минут тридцать, не меньше. Целых тридцать минут я любуюсь фонтаном сладострастия, как будто у меня своих забот нет. Как будто нет других, не менее любопытных персонажей.
Например, вот этих, сидящих впереди меня.
Я недоуменно озираюсь по сторонам. Автобус заполнен хихикающими, шумными, словно подростки, изнемогающими от любовной истомы взрослыми людьми. Настойчивые пальцы исследуют открытые и даже скрытые (весьма условно) одеждой участки тел.
Они щиплют один другого, мнут, льнут, елозят. То тут, то там раздается не оставляющее сомнений утробное воркование, чавкающие звуки бесстыдных поцелуев.
Автобус переполнен сладкими парочками, мужчинами и женщинами, которые кажутся абсолютно беззаботными и счастливыми. Выглядят они немножко странно. Девчачьи заколки в волосах взрослой женщины, лопающийся пузырь жевательной резинки в углу растянутого рта.
Ну хорошо, с блондинкой и репой все ясно – но остальные? Кто они, эти загадочные, бесстыдно льнущие друг к другу люди?
Отчего они решительно и бесповоротно счастливы в этот будничный, ничем не примечательный день?
Почему они столь демонстративно и упоенно заняты друг другом и не найдется ни одного мало-мальски приличного человека, чтобы одернуть их.
Я сжалась, ощутив себя явно лишней на чужом пиру.
Куда едут все эти люди? Куда еду я? Может быть, это какой-то специальный маршрут, чья-то благотворительная программа? Под кодовым названием «Ган Эден». Возможно, это некий прообраз рая? Что же мешает мне стать такой же счастливой? Некий глубокий изъян, который ношу в себе?
– Мизкеним[21], – прошуршал старческий голос по левую руку от меня. – Что? – встрепенулась я. – Бедняжки, бедняжки, – старушка покачивала головой, – им тоже хочется счастья.
Воркующие мужчины и женщины в подростковых одежках оказались воспитанниками закрытого, нет, полузакрытого учреждения, – для «особых», уже никогда не повзрослеющих детей.
Не ведающих стыдного, тайного, запретного.
Для которых блеклые краски будней переливаются всеми цветами радуги, а ничем не примечательный автобусный маршрут становится увлекательным путешествием.
Хихикая, блондинка грациозно выпархивает на остановке. Выходят «репа» и веселый старичок.
Я закрываю глаза и откидываюсь на спинку сиденья. Воркование становится монотонным и ничуть не раздражает.
Ноздри щекочет запах морской воды. Там, на конечной сто шестьдесят шестого, длинной лентой тянется побережье…
Пожалуй, сегодня я сойду там.
