– Да, – торопливо киваю я, проглатывая баклажаны, нашпигованные чесноком и орехами.
Я, безусловно, вижу эту связь, потому что с некоторых пор отчаянно поглупела.
Я стремительно меняюсь – похоже, сбрасываю старую кожу и обрастаю новой.
– От хумуса растет грудь, – сообщает мне Аллочка, называющая себя на новый лад – Эллой.
Аллочка расписывает чашки и мезузы в мастерской Фанни – огромной белой женщины родом откуда-то из Айовы или Северной Каролины.
Фанни – бывшая оперная дива, единственная дочь незрячих от рождения родителей, удачно вышла замуж (кажется, в третий раз) и теперь снабжает американских евреев кошерной утварью, расписанной умелыми руками девочки из маленького украинского городка – то ли Мелитополя, то ли Херсона.
Во время работы Фанни включает стереопроигрыватель и распахивает рот с крупными желтоватыми зубами. Она ужасно непосредственная, наша Фанни. Все, что она делает или говорит, она делает шумно, демонстративно, почти вызывающе. Сейчас закончится очередная оперная ария и начнется подробное повествование о климаксе, которым бывшая певица страдает с недавних пор. Фанни очень физиологична и практически не ведает стыда. Она вздыхает, ерзает огромными полушариями зада, вспоминает о том, что сегодня у нее не было… Мелко хихикая, доверительно сообщает о том, что у нее пучит живот.
Мы с Аллочкой переглядываемся. Через час Фанни выдохнет свое знаменитое: «Пуфф», – капризно оттопырит пухлую нижнюю губу и начнет собираться. Уже с порога она в третий раз огласит список срочных дел и унесется в сторону благополучной Раананы.
– Свобода! – кричу я, опрокидывая стул домомучительницы.
Долой постылую оперу, долой ведро, заполненное вязким раствором. Долой ряд белых, девственно белых тарелок и чашек.
Теперь мы можем насладиться унылой свободой промзоны. Пить кофе, болтать и смеяться.
– От хумуса растет грудь, – сообщает мне Аллочка и распахивает рабочий халат.
Что-то с нами творится здесь, в этом душном помещении, за этой металлической тяжелой дверью, раскаленной от полуденного африканского солнца.
Мы говорим о мужчинах. О чем еще говорить нам? Из соседнего здания доносятся мужские голоса.
Это зона. Промышленная зона. Сотни мужчин и женщин с утра до вечера выполняют бессмысленную, отупляющую работу. Сотни не старых еще мужчин и женщин фертильного, как его принято называть, возраста.
Фертильность наша не подлежит сомнению. И оттого мы рады появлению Мусы. Муса испуганно просовывает смоляную голову в проем двери: ну, толстая ушла? Он называет нашу хозяйку «шмена», то есть «жирная», но это, разумеется, за глаза; в глаза же – неудержимо лебезит. Фанни – настоящая мем-саиб[16], и в присутствии ее великан Муса сжимается до размеров нашалившего школьника.
– Вы заметили, девочки, какой наш Муса красавец? – голосом сытой кошки интересуется Фанни.
Еще бы; заметили и некоторое смущение самой Фанни, и то, какими пятнами покрывается щедро декольтированная грудь.
В отсутствие Фанни Муса садится довольно уверенно, забрасывает ногу на ногу и принимает из Аллочкиных рук чашку с боцем. Он бережно расстилает белоснежную салфетку.
– Баклава[17] – настоящая, не какая-то чепуха с шука[18], – бери, не стесняйся – жена пекла.
Он произносит: «баклауува» – и во рту становится вязко и приторно.
Муса живет в Газе, в небольшом домике на земле, окруженном оливковыми деревьями. Мне кажется, в каком-то сне я видела этот дом и босого полуголого мальчика, сидящего на корточках неподалеку.
Молчаливую жену, выпекающую пресные лепешки. Бельевую веревку через двор и тощую козу, жующую горькую арабскую траву.
– Ма шломхем, банот?[19]
Никого не обманывает светское начало беседы и рассказ о больных ушках младшего, то ли одиннадцатого, то ли двенадцатого по счету, ребенка. Через каких-нибудь полчаса из угла комнаты, прикрытого ширмой, донесутся голубиные стоны и притворно возмущенный Аллочкин вскрик – негромкий, впрочем:
– Куда, зараза, руки суешь?!
Но Муса упорно сует, потому что Аллочка сладка и горяча, как только что съеденная, обильно пропитанная медом баклава, и от местного хумуса у нее растет грудь, в чем Муса собственноручно желает убедиться, – каморка становится нестерпимо жаркой, и распаленному Мусе, видимо, кажется, что он – хозяин такого небольшого гарема; на шее его пульсирует яремная вена; кажется, еще чуть-чуть – и налитое темной кровью лицо взорвется. Все-таки удивительные эти маленькие девочки из провинции: крохотной ладошкой Аллочка отпихивает настырного гостя:
– Ма, ата метумтам? Ма ата осэ?[20]
Укрощенный хозяин гипотетического гарема вспоминает, что рабочий день вот-вот закончится, а дорога в Газу занимает немало времени, часа три, и на каждом посту он, взрослый мужчина, отец двенадцати, кажется, детей, должен стоять навытяжку перед желторотыми мальчишками в форме.
