Один раз, ведомая собственным неуемным любопытством, я без малейшего сопротивления последовала за молодым человеком, который честно сознался, что совершил побег из тюрьмы и давно не слышал запаха женщины. А я как раз примерно в то же самое время находилась под неизгладимым впечатлением от игры Аль Пачино в фильме «Запах женщины» – помните? Конечно, мой новый знакомый несколько не дотягивал до харизматичного итальянца…
Меня изнасиловали – шаря по дну сумки в поисках проездного билета, я убедилась, что расплата не замедлила явиться в такой банальной форме. Пострадавший отделался легким испугом, заключила я, потирая шею, – но, кажется, в начале нашего повествования мы говорили о глупости?
Что-то непостижимо притягательное было в медвежьей сноровке и в этой не вызывающей сомнения властности, с которой он, слегка, совсем легонько подтолкнув меня в грудь, рявкнул: сидеть!
Он сбросил короткую куртку из пятнистой маскировочной ткани, и оказалось, что плечи у него пухлые, как у купчихи, а грудь обтянута видавшей виды полосатой майкой-тельняшкой в подозрительных разводах цвета засохшего кетчупа.
Голубоглазый назвался снайпером и с удовольствием поделился воспоминаниями о том, как вот этими вот руками – тут он выразительно развернул ладные мужские ладони, – вот этими вот руками стрелял и душил, стрелял и душил.
– Чечня, сама понимаешь, плановые зачистки.
Я втянула голову в плечи.
– Ребят наших жалко, – скрипнул зубами он и жадно затянулся.
Комнату заволокло сизым дымом, словно после взрыва.
– Я человек подневольный: куда пошлют, там и работаю. Сегодня – здесь, завтра – где угодно. Хоть в ЮАР, хоть в Танзании. Поедешь со мной?
Ослабив тиски, снайпер свернулся уютным калачиком и мирно засопел.
– Пожрать бы, – мечтательно зевнул он – так мог бы зевнуть изголодавшийся хищник – и, доверительно приобняв мои плечи, поведал грустную, трагическую даже историю необыкновенной любви к третьей жене, которую случайно обварил кипятком и которая буквально через пару недель после досадного происшествия разбилась на комфортабельном лайнере Сочи – Гудермес.
– Представляешь, я мыл ей голову, а голова у нее была крохотная, облепленная мокрыми волосами, почти младенческая, – мне так и хотелось сдавить ее и услышать хруст, я едва удержал себя, но вот не знаю, что на меня нашло – почему я забыл разбавить кипяток в чайнике…
Голубоглазый обхватил щеки руками и с силой потянул их вниз – будто бы вознамерившись оторвать совсем. Но щеки были довольно упитанные, переходящие в бычью шею, поросшую пегой щетиной.
Я чувствовала себя зрителем, в результате счастливой случайности попавшим на сцену в качестве главного героя, да что там – героини! Мне надлежало сыграть свою роль по всем законам жанра. В конце концов, Его Величество Случай избрал меня, именно меня для исполнения важной, по всей видимости, миссии.
И я осталась сидеть, осталась – повинуясь непреложному закону – увидеть, чем закончится история с русским шпионом, вербующим попутчиц в резиденцию Арафата.
– Гилель любил повторять: мое унижение – мое возвышение, – начал Иешуа очередную шабатную речь.
В углу комнаты мерцали свечи, стол был накрыт праздничной скатертью.
– Ибо и плохое – тоже хорошее. Всякому созиданию следует разрушение, – произнес он, не глядя в мою сторону. – В серебряных покровах, говорит рабейну Бахья, есть маленькие отверстия, и сквозь них мы видим золотые плоды.
Иешуа преломил лежащую на столе халу и посмотрел на сидящую рядом жену; напротив изгибались точеные фигурки, вырезанные из черного дерева: одна мужская и одна женская.
Шабатная звезда взошла над спящим городком, над домами, маколетами, детскими площадками.
Некто, чье имя не принято упоминать всуе, свесив ноги с пухлого облака, вырезал в серебряной фольге крошечные отверстия-глазки. Он ловко орудовал миниатюрными ножницами, воспользовавшись, по всей видимости, моим маникюрным набором.
– Что ты творишь, Отче! – вскричала я.
Но Отче подмигнул мне, совсем как Ицик из пекарни на углу, и тогда, приложив фольгу к левому глазу, я увидела автобусную остановку и семилетнюю девочку, улыбающуюся золотозубым ртом. На голове девочки блистала корона, а в руках она держала скрипку, похожую на покрытую черным лаком китайскую шкатулку. Вокруг девочки плясали и прихлопывали в ладоши плешивый царь Ахашверош, Аман и переодетая царица Вашти.
– Видишь? – обернулся Отче, и я отшатнулась, потому что лицо у него было покрыто кирпичным загаром, а на ногах красовались пыльные сандалии из кожи.
– Ты – Иешуа? – обрадовалась я, но Отче нахмурил перевязанный пестрой банданой лоб, и глаза его стали нестерпимо-голубыми.
Он рванул на груди полосатую майку и, скрипнув зубами, выдохнул в ставшее красным небо:
– Аллаху акбар!
Я не люблю людей. Я поняла это как-то вдруг, подпрыгивая на заднем сиденье нарядного синего автобуса, принадлежащего компании «Дан».
Рядовая, ничем не примечательная поездка. Все как обычно. Проплывающие за окнами пальмы, утренняя сонливость и даже дурнота – явный предвестник надвигающейся жары.
