Дети – это святое. Дети и кошки. Кошки и дети. Постепенно и то и другое перестало вызывать слезливое умиление. Кошки с улицы Цалах Шалом оказались тощими и драчливыми. Моя несчастная такса панически боялась их, впрочем, детей она боялась еще больше. При виде алчно загорающихся детских глаз она начинала судорожно рвать поводок, пытаясь скрыться от настырного внимания неискушенной детворы. Бегущие вслед за нами остервенело лаяли, размахивали палками, но тут же пускались наутек, стоило мне сделать вид, что я готова спустить с поводка заливающуюся нервическим визгом собаку.
Все проходит, и мое путешествие по улице Цалах Шалом близится к завершению, и уже сидя на кухонном столе в полупустой квартире, я с некоторой грустью поглядываю в окно, – все эти случившиеся в моей жизни люди уже не кажутся чужими.
Весь этот пестрый скандальный мирок, с носатыми старухами и их сыновьями, с кошками и торговцами арбузами, с восточными сладостями в кармане одинокого соседа, предающегося постыдному греху дождливыми вечерами, – сидя в машине, под позывные из другого мира, он исполнял маленькие ночные серенады, терзая свое нестарое еще тело умелыми смуглыми пальцами. Доброжелательная дама с третьего этажа оказалась египетской принцессой. В ее доме стояли книжные полки, покрытые вековой пылью. Раскрыв одну из книг, я коснулась засушенного цветка, который рассыпался моментально. Сквозь причудливую арабскую вязь сквозило дыхание ушедшего мира. Аба шели ая цадик, – произнесла она, обнажая в багровой улыбке ряд искусственных зубов. Он был ученый человек, писал стихи – настоящий насих. На стене висел портрет молодого мужчины с породистым тонким лицом и зачесанными назад волнистыми волосами… Ат хамуда, – добавила она и потрепала меня по щеке. И прошептала в ухо, обдав волной тяжелого парфюма: «Не поддавайся им, девочка, будь сильной, – мне уже отсюда не выбраться».
Упакованные книги отбыли в другой район, но телефон еще не отключили, а по старенькому приемнику передают мою любимую тему – Confirmation Паркера, такую неуместную в этом безумном мире, но примиряющую с любыми обстоятельствами места и времени.
А сейчас по просьбе Коли из Джезказгана, – вкрадчивый говорок, прорывающийся в эфир сквозь скрип и вой – то интимной почти щекоткой в ухе, то утягивающий куда-то в воронкообразную бездну, – из Лондона с любовью, – год, страшно сказать, семьдесят седьмой, – за окнами слепо и темно – там долгая зима и скрип полозьев, а здесь, в тиши кабинета, говорящий ящик, голосом Севы Новгородцева – легким таким, доверительным говорком: а сейчас, по просьбе Коли, бедный Коля – сдал тебя упивающийся собственным красноречием Сева – вместе с твоим Джезказганом – несгибаемым мужам со стесанными ликами идолов острова Пасхи, – судьба Коли неизвестна, – жив ли – строчит ли мемуары, бедствует ли, педствует (почти по Бродскому), – неведомо, – одно ясно, Коля любил рок, беззаветно и преданно, – отрекся ли он от своей страсти, представ пред сильными мира сего, – в джезказганском своем заповеднике, – мир явился нам именно таковым, изнанкой, грубым швом, попахивающим незалеченной молочницей, и не о Коле речь, хотя, возможно, в свое время мы доберемся до жизнеописания вышеупомянутого, – но вернемся, год семьдесят седьмой, мир развернулся раскоряченным задом, подтертым вчерашней газетой, казенными стенами роддомов, разъеденных стафилококком, – монотонным раскачиванием в детских кроватках – запах манки и киселя, густой, плотный, – много крахмала, коровье молоко, – все неизменно, как и монументальные фигуры тех, чьи руки нас принимали, – простые женщины, добрые няни, – честь вам и хвала, – но чу, не сжимается благодарно мое очерствевшее в скитаниях сердце, – если и вспомню что, то чужое, чаще враждебное, вывернутые кисти рук в кабинете старшей медсестры, запах зеленки, йода, – подчинение чьей-то недоброй, взрослой, безразличной и оттого страшной воле, или вот это, уже не детское, разумеется, – все тот же унылый вид из окна, – оскопленный желтый свет в коридоре, осклизлый предбанничек же, – на жесткой кушетке – чужая девочка, – во всем этом могильном ужасе, – всему чужая, чужого роду и племени, готовится к наиважнейшему в своей бестолковой жизни, если не считать первого мокрого поцелуя, то ли от дождя, то ли от обильного слюноотделения, под грохочущие двери лифта на каком-то там этаже, но мы отвлеклись, – она немного заискивает перед исполином в юбке, – с огромными ручищами, крохотным личиком олигофренши, – в стоячем колпаке, – чем не Босх? – санитаркой ли, исчадием ада, надвигающейся на нее с ржавым лезвием, – всюду мыльная пена, миазмы смерти и унижения, – преодолев один стыд, обезличенно, точно выбритый наголо зэк, отдаешься во власть другого, – никто, и зовут никак, и будешь никем, – уже без стыда почти обозревая свою плоть откуда-то сверху – сквозь пелену извечной бабьей муки, разрывающей твое детское еще нутро, души нет, она умерла от бесчестья – распластанная на холодном столе, она готовится к новому воплощению.
