Ты помнишь Колю из Джезказгана – нет, ты помнишь всех этих отважных мальчишек, – твоему отцу было куда меньше, чем тебе теперь, – с запретным самиздатом, кухонными посиделками, все эти голоса, пробивающиеся сквозь сатанинский вой глушилок, – из Кельна, Лондона, Вашингтона, Иерусалима – «Коль Исраэль», – думалось ли мне? воображалось? – сколько беспросветных рабочих часов, скрашенных влюбленностями, я проведу под звучание этого голоса? Уже лишенный таинственного фона шуршащих песков, очарования ориентализма, нелегальности – выхолощенный, обезличенный, как и все прочие голоса, – уже на новой, исторической моей родине, под новости о новых терактах, об убитых, раненых – под рекламную жвачку, под радостные вопли теть и дядь, побеждающих в бессмысленных викторинах, под бесплатные советы адвоката Миши Штутмана – кто на проводе? – вас беспокоит заслуженная пенсионерка Бэла Левинзон, – что ви мне рот затыкаете? – смотрите, какая нервная, я тоже нервная, – скажите, они так и не привезли шкаф? а полочки? – а ваш зять подал на развод, а раввинат, нет, – я вам таки скажу, – нет, это я вам скажу, – в тот день, осатанев от беспросветной скуки и слепящих солнечных лучей, я села в попутку, – услышав имя Муса – вздрогнула – интифада, похищения солдат, убийства, смертницы с воплями «Аллах акбар», щелкая изогнутыми клювами, подобно мифологическим птицам, распахивают зловещие крылья – под ними обнаруживается некая перепончатая мерзкая масса, – юные смертники, вполне половозрелые шахиды, возносятся к небесам в слепой надежде на продолжение банкета в обществе семидесяти двух девственниц, белотелых, тонкокожих, «напоминающих красное вино в прозрачном бокале», свободных от физических изъянов и обычных женских недомоганий – менструаций, менопаузы, привычки мочиться и опорожнять кишечник, – лицо попутчика было небритым, вусмерть замордованным, по-собачьи добрым, – полчаса мы провели на пустыре за городом, под пение цикад или сверчков, – я старалась не измять юбку, – зажженная сигарета осветила темные подглазья и складки, идущие от крыльев носа, и седой ежик – почти Довлатов или Омар Шериф, минус интеллект, ирония, талант, пьянство, цинизм, дендизм, если хотите, хотя кто знает, с какими мерками подходить к этим – иным – братьям нашим, – перед самым отъездом я встретила его, неузнаваемого, смертельно больного, покрытого пепельным налетом – уже небытия – в приемном покое медицинского центра Davidoff, – опять была летняя пытка, влага, и странная мысль: зачем судьба дарит эти встречи, бессмысленные на первый взгляд, – не думаю, что мы когда-либо еще встретимся на древней этой земле, под пение сверчков ли, цикад ли, – мысли об измятой непоправимо юбке, о следах шершавых поцелуев, похожих на комариные расчесы, – уже видела себя верхом на осле, покорно сидящей задом наперед, с болтающимися безвольно ногами, под улюлюканье всегда готового к бесплатным развлечениям плебса, ни дать ни взять – готовая иллюстрация к «Белой книге», – собственно, ничего значительного не произошло, вместо ульпана я брала уроки иврита, живого такого, разговорного, уличного, с самыми важными словами, едкими соками, междометиями, рычанием, кошачьими воплями, рассекающими синеву ранних сумерек, освещенных ориентальной луной, – нельзя познать страну и не познать народ, если не с парадного крыльца, то с черного хода хотя бы – от перса до иудея.
Я развелся, мой сын вырос, я болен, – губы его были серыми и безжизненными, они шевелились, а покрытый испариной лоб стал гораздо выше – седой ежик поредел, и за обыденными словами угадывалось: я болен, мой сын вырос, я одинок, я никому не нужен, моя жена наконец ушла от меня, но вместо вожделенной свободы – больничная койка и мятые пижамные штаны, я болен и не нужен никому, – он помнил мое имя и многое другое – он помнил такие подробности, о которых я позабыла давно, – я успела вырасти, повзрослеть, похорошеть, состариться, умереть, опять родиться – я успела сбросить кожу и нарастить новую, – а ты все такая же, – бедный Муса, – он врал мне, а может, и нет, – возможно, он видел иным зрением, не похотливым, как тогда, не откровенно мужским, а иным, – с осторожностью он коснулся моей руки, и лучи от уголков его глаз расползлись по всему лицу.
