– А кто это у нас тут больной? – Тщательно вытирая всегда безукоризненно чистые пальцы – строгие, суховатые, с подпиленными ногтями (даже с закрытыми глазами Соня видела его руки, ладони, запястья – небольшие, довольно изящные, крепкие – и ощущала их ровное родное тепло), он присаживался на краешек постели, и маленькая Соня крепко зажмуривалась от удовольствия, потому что Любочка и Лия спали и все внимание доставалось ей одной.
Устроились временно в крохотной восьмиметровой комнатушке у дальних родичей – те как раз не так давно вернулись из эвакуации. Вещи и мебель хранились на складе, потому как в квартире Ильи тоже жили люди, да и квартира эта только называлась гордо – квартира, а так – те же восемь метров.
Промаявшись с месяц на сундуке, они получили все же ордер. (Увы, комната эта тоже принадлежала кому-то, но так уж устроен этот мир, все однажды было чьим-то.) Некоторые военные заслуги были все же учтены в горисполкоме.
Как-то приснилась Верочке то ли баба Ася, то ли Ева, то ли прабабушка Алта – она, не встретившись в жизни ни с одной из них, иногда отчетливо видела их, но чаще молчаливыми, будто бы проступающими из темной стены.
В последний раз – видимо, это все же была баба Ева, – материализовавшись из этой самой стены, произнесла внятно: «Мы выбранные богом и никогда не умрем».
Отчего-то послание это наполнило Верочку тайной гордостью, она не торопилась делиться открытием ни с матерью, ни с отцом – конечно же, они бы выставили ее на посмешище, не сочтя откровение достойным внимания.
Верочкина мечтательность, несобранность, абсолютная иррациональность были притчей во языцех, и если отец, по обыкновению своему, подтрунивая и посмеиваясь, потакал ей и даже всячески покрывал (да, у дочери и отца имелись общие секреты), то Соня, оставаясь в одиночестве, наполнялась тоскливым недоумением – дочь была полной ее противоположностью, – все, в чем Соня видела стройность и тщательно продуманный порядок, с появлением Веры обретало пугающую очевидность хаоса. Все шло не по плану, предметы разбегались, терялись, часы останавливались, ни в чем не было постоянства. Стоя у окна, Соня наблюдала за идущей медленно и будто пребывающей в мире грез девочкой, – вздымая облака пыли, переступают длинные, бестолковые какие-то ноги в сползающих чулках, мелькает за деревьями всклокоченная шевелюра, – увы, ее дочь не отличается аккуратностью, для будущей девушки это совсем нехорошо.
– Пап, а что значит – выбранные богом?
Илья, с виду легкомысленный, умеющий извлекать удовольствие из обыденного, остановившись резко, внимательно посмотрел на Верочку: ты где это взяла? – дело в том, что выражение это он помнил из каких-то уже несуществующих времен, довоенных, то ли от бабушки, то ли от матери, которая с настойчивостью повторяла его, приводя в некоторое смущение окружающих, – тема божественного изъявления была не слишком популярной и казалась неким анахронизмом, не имевшим под собой основания. Где бог, а где комната в коммуналке со стоящей у окна швейной машинкой, над которой, склонясь, сидела близорукая Ася… Перекусывая нитку, она повторяла: «Наш род выбранный богом, а бог знает, кого охранять». И видит бог – если и дано было некое обещание, если и было оно скреплено кровью, то все и правда складывалось относительно неплохо. Жили скудно, но достойно, не впроголодь, пережили страшные времена, вырастили, чтоб не сглазить, детей…
О чем думала Ася по дороге к тому самому месту в сентябре сорок первого – неужели и тогда не забывала она о невидимой связи со Всевышним. Если и помнила, то вряд ли помнил Он, видимо отвлекшись на более срочные дела…
– Откуда ты взяла это, Верунчик?
Загадкой было то, что Верочка никогда и нигде не могла слышать этих слов и интонаций – в их семье довольно редко, можно сказать никогда, не было упоминаний о божественном присутствии и уж тем более связи с ним.
К способностям Верочки Илья относился с некоторой насмешкой, полагая их некой блажью и чем-то проходящим, несерьезным.
Растрепанная Верочкина голова (ну не приживался на ней порядок, все шпильки и зажимки вылетали, так и не успев закрепиться в густых проволочных волосах) была какой-то несерьезной, не исходило от нее послушания или прилежания, и если для Ильи это было только поводом для дополнительного обожания, то со школьными учителями дело обстояло иначе. От Верочки попахивало бунтом. Взять хотя бы этот пытливый, исподлобья взгляд. Закушенная нижняя губа, тонкие, всегда исцарапанные запястья, схваченные не очень чистыми манжетами. В глазах Ирмы Бруновны, классной, Верочка была источником беспокойства.
