В начале 1990-х годов, когда Россия находилась в состоянии крайней слабости, шла недолгая, но напряженная борьба по поводу выбора "шоковой терапии" для постсоветского перехода. Среди сторонников шоковой терапии было много представителей западных правительств (особенно США) и международных организаций, базирующихся в Вашингтоне, таких как Всемирный банк и Международный валютный фонд. Общая идея заключалась в том, что только сверхбыстрая приватизация России может обеспечить необратимость изменений и предотвратить любую возможность возврата к коммунизму. Не будет преувеличением сказать, что доминирующая идеология среди экономистов, работавших в этих институтах в начале 1990-х годов, была гораздо ближе к англо-американскому капитализму в духе Рейгана-Тэтчер, чем к европейской социал-демократии или германо-нордическому соуправлению. Большинство западных советников, работавших в Москве в то время, были убеждены, что Советский Союз грешил избытком эгалитаризма, поэтому возможный рост неравенства в результате приватизации и шоковой терапии следует рассматривать как относительно незначительное беспокойство.
Однако с помощью ретроспективы мы можем увидеть, что уровни (денежного) неравенства, наблюдавшиеся в Советской России в 1980-х годах, не сильно отличались от тех, которые наблюдались в то же время в скандинавских странах, особенно в Швеции: в обоих случаях верхний дециль претендовал примерно на 25 процентов общего дохода, а верхний центиль - на 5 процентов, что никогда не мешало Швеции входить в число стран с самым высоким уровнем жизни и самым высоким уровнем производительности в мире (см. рис. 10.2-10.3). Таким образом, проблема заключалась не столько в чрезмерном равенстве, сколько в способе организации экономики и производства, который предполагал централизованное планирование и полную отмену частной собственности на средства производства. Логично предположить, что если бы Россия приняла социал-демократические институты скандинавского типа с высокопрогрессивной налоговой системой, развитой системой социальной защиты и совместным управлением со стороны профсоюзов и акционеров, то можно было бы сохранить определенный уровень равенства при одновременном повышении производительности и уровня жизни. Выбор, сделанный Россией в 1990-х годах, был совершенно иным: небольшой группе людей (будущим олигархам) была предоставлена возможность завладеть большей частью богатств страны при едином подоходном налоге в 13 процентов (и отсутствии налога на наследство), что позволило им укрепить свое положение; сравните это с принятием большинством западных стран прогрессивного подоходного налога и налога на наследство в двадцатом веке. Иногда шокирует степень отсутствия исторической памяти и то, насколько мало страны способны делиться опытом друг друга и учиться на нем. Это особенно шокирует, когда люди и институты, ответственные за эти неудачи, должны быть теми самыми, чья предполагаемая цель заключается в развитии международного сотрудничества посредством обмена знаниями и опытом.
Однако было бы ошибкой приписывать политико-идеологический выбор России исключительно внешнему влиянию. Внутренние разногласия также имели значение. В конце 1980-х годов Михаил Горбачев безуспешно пытался продвигать экономическую модель, которая сохранила бы ценности социализма, поощряя при этом вклады кооперативов и регулируемые (хотя и нечетко определенные) формы частной собственности. Другие группы внутри российского правительства, особенно в аппарате безопасности, не разделяли взглядов Горбачева. В этом отношении особенно показателен анализ Владимира Путина в интервью, проведенном (очень пропутинским) режиссером Оливером Стоуном в 2017 году. Путин высмеивает эгалитарные иллюзии Горбачева и его одержимость идеей спасения социализма в 1980-х годах, особенно его симпатию к "французским социалистам" (приблизительная, но значимая ссылка, поскольку французские социалисты в то время представляли то, что было наиболее социалистическим в западном политическом ландшафте). По сути, Путин пришел к выводу, что только однозначный отказ от эгалитаризма и социализма во всех их формах может восстановить величие России, которое зависело прежде всего от иерархии и вертикали как в политике, так и в экономике.
